Читать книгу - "Растительное мышление. Философия вегетативной жизни - Майкл Мардер"

немецкими авторами, имеющее отношение к философии растений, касается статуса полового различия (и, в более общем смысле, органической дифференциации) в вегетативной жизни. Наряду с (1) субъективной и объективной поверхностностью растений, (2) изначальной дополнительностью листа и (3) неорганизменным устройством «частей» растения, (4) пролиферация половых различий в растительности будет иметь решающее значение для нашего понимания постметафизического вегетативного бытия. Каждый аспект онтологии, подробно здесь описываемой, сопротивляется тотализирующим тенденциям метафизики, представляя собой конкретное опровержение метафизического стремления к чистым истокам и первопричинам жизни. Поверхностность растения особенно эффективно развеивает этот последний миф о чистых истоках, в той мере, в какой его – растения – уникальная сексуальность рассеивает как фиктивное единство первой причины, так и ошибочное представление о линейной причинности. Что еще более важно, неметафизическая реконструкция онтологии растений высвободит сексуальное различие из его заключения в бинарной оппозиции двух полов и вдохнет новую жизнь в феномены рассеянной, перверсивной и непродуктивной сексуальности. Вегетативная сексуальность и логика дополнительности отныне будут усиливать друг друга.

В теории Гёте метаморфоз растений – это телеологическое развитие, в ходе которого лист постепенно утончается и даже «одухотворяется», превращаясь в цветок, венчающий его половые органы. «Путем превращения одной форму в другую, – отмечает Гёте, – [растение] поднимается как бы по идеальной лестнице к вершине природы – половому размножению»[128]. Телос листа, в буквальном и метафорическом путешествии последнего из грубости семени и темноты почвы к воздушному простору, свету и объективации светоносного в своей красочной хрупкости цветка, – это индивидуация и половое различие, рассматриваемое как основа онтологического различия между бездуховной материей и актуализированным духом. Растение точно соответствует автотелеологии самой природы, «вершиной» которой является самовоспроизводство путем «полового размножения». В этом смысле растение развивает половые органы, тогда как итерации одного и того же – листва – дают качественно различные, органически дифференцированные результаты.

Именно это двойное предположение Гегель опровергает, утверждая, что растение не способно набрать достаточно индивидуальности, чтобы противопоставить себя особи другого пола: «Различные особи не могут, следовательно, рассматриваться как разные полы, потому что этот принцип не пронизывает их насквозь»[129]. Хотя половое различие впервые проявляется у растения, оно, таким образом, сигнализирует о диалектическом переходе к тому, что растением не является, – к животному, полностью пронизанному сексуальностью, которая неотделима от всего его воплощенного бытия. Конечно, Гегель не отрицает, что опыление – это половой способ размножения, но он рассматривает его как несущественный и избыточный в общей структуре существования растений: весь вегетативный «родовой процесс» «в целом излишен, так как процессы формообразования и ассимиляции, будучи произведением новых индивидуумов, уже сами представляют собой воспроизведение»[130], вплоть до того, что «семя, порождаемое в плоде, есть нечто излишнее»[131]. То, что у Гёте было вершиной духовного развития растения, в философии Гегеля оказывается излишним придатком. Несмотря на опосредование диалектического самопонимания через вегетативные метафоры (прежде всего – взаимодействие глубинной сущности и явленности как отношение ядра и оболочки), семя действительного растения становится символом роскошного избытка, готового в любой момент быть отброшенным диалектическим механизмом. Самое существенное раскрывается как «излишнее».

Легко простить Гегелю его незнание гораздо более поздних открытий касательно того, что сексуальность растений настолько сложна, что регулируется гормонами – например, соевые бобы содержат большое количество фитоэстрогенов, аналогичных человеческому эстрогену, – или того, что введение половых гормонов млекопитающих в растения вызывает цветение и влияет на соотношение женских и мужских цветков[132]. Однако непростительно то, что его подход к вегетативной сексуальности конденсирует в себе, словно в философском микрокосме, метафизически небрежное отношение к растениям. Отсутствие индивидуальности, внутренней дифференциации и оппозициональности в растительном бытии сводится – в диалектической разработке «родового процесса» – к кастрации растения, неспособного вместить половое различие. Прежде всего, концепт этого различия становится жертвой ножа диалектики, которая упрощает всю сферу сексуальности до отношения между двумя противоположными полами, отношения, благодаря которому каждый пол обретает свойственную ему индивидуальность. Насильственная метафизическая редукция принимает как должное, что лишь два альтернативных варианта исчерпывают всё многообразие сексуальностей, присутствующих, что вполне очевидно, в доиндивидуированном состоянии, которое Фрейд определил как «полиморфную перверсивность» младенца и которое Хайдеггер обозначил в терминах «нейтральности» Dasein. Последнее экзистенциальное обозначение напрямую относится к бытию растений, которое, как предполагается, также нейтрально в силу своей неоппозициональности, но за фасадом нейтральности скрывается множество различий. Интерпретация этой обманчивой характеристики сексуальности Dasein даст ключ к описанию сексуальности растений.

По поводу многогранных половых различий, представленных под видом нейтральности в Dasein, Деррида пишет в серии «Geschlecht»: «Если Dasein как таковое не принадлежит ни к одному из двух полов, это не означает, что его бытие лишено пола. Напротив, здесь следует подумать о до-дифференцированной, скорее до-дуальной сексуальности, которая не обязательно означает унитарную, гомогенную или недифференцированную ⟨…⟩ но более изначальную, чем диада»[133]. Воплощенное, фактичное состояние Dasein приводит Деррида к этому смелому выводу, где фрейдистская «до-дуальная» сексуальность переносится на предполагаемую нейтральность Dasein. «Более изначальная, чем диада», сексуальность Dasein включает в себя половые различия, которые слишком тонки и слишком незначительны, чтобы быть замеченными через призму метафизики. То же самое, mutatis mutandis, относится и к сексуальному бытию растений. Множественная вегетативная сексуальность будет соответствовать рассеянной множественности, лежащей в самом сердце онтологии растений, которые не занимают оппозиционального положения по отношению к своему окружению. До-дуальные сексуально-онтологические конституции животных и людей фактически в долгу перед этой вегетативной диссеминацией сексуального принципа[134]. В то время как «нейтральность» Dasein насыщает его сексуальностью до краев (выходя в любом случае далеко за пределы диадических отношений), индифферентность вегетативной сексуальной жизни превосходит логику оппозициональности и производит различия без учета требований тождественного. Линия фронта в борьбе за освобождение сексуальности от метафизических и онто-теологических ограничений проходит через бытие растений.

Следует также помнить, что «нейтральность» говорит о большой степени безразличия, определенной невовлеченности или невмешательстве нейтральной сущности в события, которые могут определить ее судьбу. Так, явно отсылая к гетерономии растений, Гегель рассматривает семя как «равнодушную вещь»: «Растение выступает в зерне как простое непосредственное единство самости и рода. Зерно является, таким образом, благодаря непосредственности своей индивидуальности чем-то равнодушным: оно падает в землю, которая есть для него всеобщая сила»[135]. Как мы увидим в последующих рассуждениях о «вегетативной экзистенциальности», семя, отданное на волю случая и экстернальности своей среды (земли), содержит в себе возможность (свидетельствующую о его свободе) быть растраченным, рассеянным, спущенным впустую. Эта возможность, совпадающая с полным равнодушием семени, избавляет его от требований продуктивной или репродуктивной сексуальности; нетелеологическая игра, которая чаще всего ни к чему не ведет, есть неотъемлемая часть производительности (или, точнее, непроизводительности) семени.

Поскольку самость растения, связанная со всеобщностью