Читать книгу - "Смутное время - Николай Иванович Костомаров"

и их тягости, но не видим причин, чтобы в нем должна была произойти смута во всяком случае, так или иначе повернулись бы обстоятельства. Источник этого потрясения – на Западе, а не в Москве. Источник этот восходит к очень отдаленным временам; он прежде всего в папской власти, которая с самого разделения церквей много веков стремилась подчинить отделившуюся Восточную церковь римско-католическому единству и по этому пути шла неуклонно. Как на папском престоле ни менялись лица, а главная задача не изменялась: она была все одна и та же; одно и то же стремление то усиливалось, то ослабевало, смотря по обстоятельствам, но не прекращалось никогда. Зато никогда обстоятельства не располагали римский первосвященнический престол обратить деятельность свою на Восточную церковь в России, как в это время, когда в его распоряжении было превосходное войско иезуитов, производивших чудесные успехи в Польше, – когда только что перед тем русская церковь в землях Речи Посполитой в лице своих иерархов уже признала главенство папы и единство с римскою церковью. Половина работы над русскою церковью казалась уже совершенною; как не желать, как не стремиться докончить ее! Было бы совершенно невозможно представить, чтоб в это именно время не было сильных попыток присоединить и церковь Московского государства к папе. От этого-то, как мы видели, римский двор так пристально следил за московскими делами, и римско-католическая пропаганда только и высматривала лазейку, чтобы войти туда. Какой бы путь ни представился – сколько-нибудь удобный, – покушение делалось неизбежным и иначе не могло совершиться, как чрез посредство польской Речи Посполитой, потому что это была самая ближайшая к Московскому государству католическая страна, где были готовые деятели и удобное место отправления для действия и где, притом, уже положено начало делу с русскою церковью. Самое желанное, самое надежное для католичества положение дел было бы тогда, когда бы возможно было Польше покорить Московское государство вовсе. Во-вторых, в самой Польше, как уже о том говорено, была историческая необходимость двигаться и распространяться на счет Руси и подчинять русскую стихию польской, – призвание, усвоенное ею со времени соединения с Литвою. Мы знаем, как поляки перед тем несколько раз пытались возложить венец польский на русского государя. Пример Литвы должен был ободрять их надеждою, что в таком союзе господство останется опять за польскою национальностью и католическою верою. Попытка идти этим путем не удавалась; представилось соображение иного рода – посадить на московском престоле такого государя, который был бы подручником Польше, или, что еще лучше, просто присоединить Московское государство к Речи Посполитой – что удастся! Виды Польши и стремления, освященные преданиями, как нельзя лучше сходились с видами Рима. Вступивши уже на путь исключительного католичества, Польша могла надеяться удержать за собой русские земли прочно только с распространением в них римско-католической веры: таково и было тогда господствовавшее понятие. Ясно, что с усилением католической ревности к обращению схизматиков в лоно Римско-католической церкви у Сигизмунда и окружающей его партии сделалась ходячею мысль о наложении рук на Московию. В это-то время, когда и в Риме, и в Польше крепко думали о Московии, явился названый Димитрий.

До сих пор история не может решить, кто был этот загадочный человек. Есть в нем черты, которые и теперь располагают исследователя склоняться к признанию его действительным сыном Ивана Грозного: его постоянная смелая уверенность, с которою он высказывался, нигде не изменяя себе, с самого начала своего поприща до трагического конца; потом – признание матерью, прощение Шуйского, характер, чуждый подозрительности и до крайности доверчивый, несовместимый со званием сознательного обманщика. Но, с другой стороны, допустив даже, что все сказания об углицком убийстве, противоречащие его спасению, лживы, останется много такого, что мешает исторической критике окончательно признать это. В своей грамоте, в которой он извещает о себе, он ограничивается общими словами; не описываются подробности о его спасении: это внушает сильное подозрение. Если мы и здесь допустим, что в этой грамоте, писанной еще при жизни Годуновых, он мог скрывать имена тех, которых враги его могли погубить прежде, чем он достигнет престола; если мы предположим, что могли существовать другие документы, где описывались эти подробности, но они были истреблены его врагами, – останется все-таки очень странным и сомнительным, чтобы те, которые спасли маленького Димитрия, оставили его воспитываться у какого-то сына боярского (который даже не назван), скитаться по монастырям и потом уйти в Польшу и искать службы и хлеба по панским дворам. Тем, которые, таким образом, сохранили бы жизнь царственного отрока, прямая выгода была отвезти его в какую угодно соседнюю землю, а ближе всего в ту же Польшу, где Димитрий потом объявил о себе, и отдать на воспитание самому Сигизмунду, который, имея в своих руках такой важный залог, конечно, наградил бы достойно спасителей. Наконец, если бы допустить, что их от этого поступка удерживал страх и опасение, чтоб Сигизмунд по просьбе от имени Федора не выдал его, почему же не объявили о нем тогда, когда избирали Бориса и несколько недель продолжалось междуцарствие? Тогда стоило только заявить о Димитрии, и Борису, конечно, не видать бы венца. Несообразность характера названого Димитрия с званием обманщика побудила С. М. Соловьева прибегнуть к предположению, что, не будучи Димитрием, он был обманут, а обманутый, и сам верил в свое царственное происхождение, в котором уверили его подготовившие его бояре – враги Годуновых. Это предположение имело бы за собою большое вероятие, если бы названому Димитрию внушили, что его спасли в таких нежных летах, когда он сам себя еще не помнил. Но из современных свидетельств и, между прочим, из писем самого Сигизмунда видно, что он рассказывал, будто его спасли в Угличе тогда, когда пришли убийцы его умертвить, – тогда, когда Димитрию было уже восемь лет; каждый из нас мог бы ясно помнить себя в таком возрасте при таком событии. Едва ли возможно кого-нибудь уверить, что он в восемь лет был обставлен такими обстоятельствами и лицами, каких он не помнит, и вместе с тем выбить из его памяти впечатления, которые у него остаются от детских лет. Если названый Димитрий не был действительным Димитрием и рассказывал то, чего с ним не было, то, следовательно, хорошо сознавал, что он не Димитрий.

Он никак не был монах Гришка Отрепьев – личность, за которую ухватились с первого раза, когда необходимо было как можно скорее уверить народ, что назвавший себя в Польше Димитрием – не тот, за кого себя выдает. Мы представили уже доводы, обличающие несостоятельность признания Гришкою Отрепьевым