Читать книгу - "Смутное время - Николай Иванович Костомаров"

делами всей Руси, налагало поборы, жаловало землями, назначало начальников, вооружало страну, считало себя вправе вести войну, заключать союзы и избирать царя. И после Смутного времени мы встречаем несколько соборов; но их нельзя считать последствием тех, какие были в Смутное время. Такие собрания существовали и в XVI веке, до смут; и тогда, как в XVII веке при Романовых, они отнюдь не имели верховной власти, собирались по воле царей не в определенное время, а когда царям было угодно или в междуцарствие (как то было пред избранием Бориса); их легко было не собирать и вычеркнуть из русской жизни, как и сделалось, когда самодержавие не признало их уместными; тогда мы не встречаем никакого заявления со стороны народа о их необходимости; следовательно, в народе после Смутного времени отнюдь не образовалось понятия о том, чтоб царская власть была разделена или с волею Земского собора, или с волею бояр: примеры Смутного времени прошли бесследно. В Смутное время показывается стремление князей и бояр возвратить свое родовое независимое положение, подчиненное служебному московскому началу; но после Смутного времени еще более чем прежде они были слугами единовластия, и родовые их преимущества больше, чем прежде, зависели от службы. Федор и Петр Алексеевичи вели дело Иванов Васильевичей, а не Смутного времени. В Смутное время народная громада искала освобождения от тягла, закрепощения и вообще от всякой неволи; но по миновании бурь она не только не приобрела никаких льгот, а подверглась вообще бо́льшим тягостям, прогрессивно по отношению к прежним временам. Народная громада завершила дело спасения Руси; когда сильные земли Русской склонились пред внешнею силою, искали у нее милостей или упадали духом и смирялись, народная громада, почуявши и уверившись, что ей будет худо под иноземцами, одушевленная именем угрожаемой веры, не покорилась судьбе и показала истории, что в ней-то именно и хранится живущая сила Руси, что в этой Руси есть душа, народное сердце, народный смысл. Но и эта громада после того погрузилась в безгласие и ничтожество глубже, чем была до переворота. Только казачество после того развилось и усилилось; но скоро, оттесненное к окраинам государства, где оно существовало и до смут, казачество продолжало по-прежнему впитывать в себя все, что было недовольного текущим порядком государственной жизни, и заявляло свое противоборство не стремлением к достижению каких-нибудь прав народу, не сознательными требованиями положительных изменений в общественном строе, а неопределенною и неосмысленною враждою ко всему, что могло тяготеть над русским человеком во имя государственного долга и обязанностей; а потому казачество не развило в себе никакого идеала гражданского общества, ограничиваясь чересчур общим, первоначальным и неясным чутьем равности и свободы; казачество Стеньки Разина, хотевшего, чтоб на Руси не было ни бояр, ни воевод, ни приказных людей, ни делопроизводства и чтоб всяк всякому был равен, не подвинулось в своих понятиях далеко от времен Болотникова. Шумны и кровавы были его вспышки, тряски, удары, которые оно наносило иногда государству; но в заключение оно всегда, по причинам собственного нравственного бессилия, отдавалось на произвол государственной власти. До известной степени важное в значении оплота окраин казачество, при всяком своем самодеятельном движении к государству, оказывалось неразумно и потому мешало успеху развития русской общественной жизни; а в той степени, в какой развило его Смутное время, и казачество прошло бесследно для будущего. Заметим, наконец, что в Смутное время Русь более, чем когда-нибудь прежде, столкнулась с Западною Европою, по близким соотношениям с поляками и шведами; но тут также не последовало для нее в будущем ничего важного. После Смутного времени сношения с иноземцами шли таким же путем, как и прежде, подвергаясь изменениям, зависевшим от иных обстоятельств, а не от посещения Руси поляками и шведами. Русские от разноплеменных ратей Рожинского, Жолкевского и Делагарди ничего не переняли, не усвоили, да и не развратились от их влияния на грядущие времена. Эпоха Петра Великого не имеет источника в разорениях, нанесенных Русской земле этими врагами, и, уж конечно, преобразователь России в своих предприятиях не брал себе за образец попыток Димитрия, как бы с первого взгляда ни представлялись наружно схожими виды того и другого. Западное влияние подготовляло Россию к будущему перевороту исподволь, путем дипломатических сношений, торговли, призыва иностранцев на службу; эпоха смут, когда западные иноземцы выказали себя столь враждебно к русским, менее всего была благоприятным временем для плодотворности этого влияния. Таким образом, рассмотрев разные стороны русской жизни, мы приходим к заключению, что смутная эпоха не произвела коренного переворота во внутреннем мире исторической жизни русского народа и Русской земли. Кроме вре́менных ран, конечно, очень чувствительных, но все-таки временных, она не нанесла Московскому государству и такого рокового удара, который повел бы его к упадку. Опрокинутая внезапным толчком, Московская Русь встала и пошла по прежней дороге. Многознаменательные явления, ожидавшие ее впереди, расширение ее пределов, дальнейшее внутреннее сплочение, и самое важнейшее – ее умственное, общественное и политическое движение по европейскому пути, – все это не истекает из Смутного времени: да и успехи России в этих отношениях замедлило оно мало и не надолго. Территориальные потери, которые понесло Московское государство, едва ли много значат для ее внутренней истории; отнятое поляками было возвращено через полвека, и опять по другим причинам, не вытекавшим непосредственно из Смутного времени; отнятие шведами Балтийского прибережья по Столбовскому договору произвело, по-видимому, впоследствии Северную войну; но, присмотревшись поближе, мы найдем, что собственно для внутренней русской жизни эта потеря не была очень важна; торговля русская уже и прежде избрала путь через Архангельск, а выгодами, какие представляло Балтийское море для заведения флота и сношения с Европой, русские, и владея этим краем, пользовались мало; самая Северная война едва ли была бы избегнута, если б даже место нынешнего Петербурга оставалось при Петре в русских руках; все равно движение России к Европе через этот путь непременно встретило бы сопротивление со стороны Швеции и возникли бы недоумения, как они много раз уже возникали и прежде. Таким образом, и по отношению к Северной войне то, что было непосредственным последствием Смутного времени для этой войны, послужило более ближайшим поводом, чем действительною причиною.

Такая бесследность Смутной эпохи для внутреннего строя Московской Руси в последующие времена зависит от того, что причин появления этого переворота следует искать не внутри, а вне России. Едва ли без натяжки можно указать на что-нибудь такое, что бы условливало неизбежность смут и потрясений в начале XVII века в самом Московском государстве: мы можем только указать на то, что способствовало в нем удобству нанесения внешних ударов