Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

— Много, — сказал Колька.

Лукич докурил. Притушил о подножку. Посидел.

— Ну, — сказал он. — Раз знаешь. Значит, встанем.

Он встал, кряхтя. Отряхнул галифе. Пошёл к Равилю, к воде, неся в руке свою кружку. Колька видел, как он сел рядом с Равилем. Как протянул ему кружку. Как Равиль взял. Как они сидели вдвоём, молча, у тёмной воды. Круглый и ладный.

Бельский закрыл блокнот.

— Бирюков, — сказал он.

— Да.

— Вы ведь не скажете, откуда.

— Не скажу.

— Я и не спрашиваю, — сказал Бельский. — Я просто записываю. — Он постучал пальцем по блокноту. — Если встанем на Волге, я вам этот фильтр подарю. Двойной. Сделаю после войны. Для степи.

— Договорились.

Бельский ушёл. Колька остался у колеса.

Под сиденьем Захара теперь было пусто. В углу, за Митяевой сумкой, за гранатами. Колька чувствовал эту пустоту спиной, через кабину. Как дырку в кармане.

Он подумал, что надо бы туда что-нибудь положить. Потом подумал, что не надо.

Пусть пусто. Пусть возит.

Глава 7

Дон открылся сразу, весь, с высокого берега.

Степь шла ровно, жёлтая, выгоревшая, и вдруг кончилась. Обрывом. Колька затормозил так, что Лукич в кабине упёрся руками в стекло. Внизу, далеко, в сорока саженях под колёсами, лежала река. Широкая. Медленная. Песчаные косы, белые, как сахар. Тальник по отмелям. На том берегу луг, зелёный, настоящий, не выгоревший, и за лугом лес. Лес Колька не видел с апреля.

— Батюшки, — сказал Лукич. — Опять Дон.

— Тот же, — сказал Колька.

— Тот, да не тот. — Лукич вылез из кабины, встал на край, посмотрел вниз. — Тогда мы над ним на поезде ехали. По мосту. А теперь к нему своим ходом пришли. Пешком, считай.

Рота встала вдоль обрыва. Шофёры вылезали из кабин и смотрели. Никто ничего не говорил. Вода внизу была синяя, а не жёлтая, как всё последние две недели. Петька Сазонов сел на край обрыва, свесил ноги и сидел так, улыбаясь, как дурачок.

— Купаться пойдём? — спросил Васька.

— Там спуск, — сказал Кравчук и показал вниз, на балку, которая сползала к реке. — Я бачу. Спуск есть.

— Я спрашиваю, пойдём?

— Пойдём, — сказал Бельский. Он стоял у своего ЗИСа и тоже смотрел на воду. — Сначала в штаб. Потом пойдём.

Штаб стоял в хуторе, ниже по Дону, в садах.

По дороге к хутору рота прошла через армию.

Армия была новая. Колька это увидел сразу, ещё издали, по цвету. Они окапывались в степи, на гребне, вдоль всего горизонта, сколько видно, и гимнастёрки на них были зелёные. Не белые, не выгоревшие, не серые от пыли. Зелёные. Как с вещевого склада. Пилотки зелёные. Каски. Лопаты блестели на солнце, как зеркала.

Колонна шла мимо них медленно, и они выпрямлялись в окопах, опирались на лопаты и смотрели.

На роту. На машины, серые от пыли, побитые, с дырками в бортах. На шофёров, у которых лица были как маски, только зубы и глаза. На Захара с пулемётом за кабиной и с крестом, проступающим сквозь краску.

Смотрели не зло. С любопытством. Как смотрят на людей, которые вернулись оттуда, куда ты ещё только идёшь.

— Славяне! — крикнул молодой, голый по пояс, из окопа у самой дороги. — Откуда драпаете?

Рядом с ним сержант, постарше, не оборачиваясь, дал ему по затылку. Не сильно.

— Не драпаем, — сказал Колька в окно. — Возим.

— А куда возите-то? Всё на восток?

— Теперь к вам.

Молодой засмеялся. Сержант посмотрел на Кольку, на медаль, на Захара. Подошёл к дороге.

— Как он? — спросил сержант. — Немец. Сильно жмёт?

— Жмёт.

— Ну, — сказал сержант. — Мы тоже жмём.

И пошёл обратно в окоп.

Колька ехал и смотрел на них. На зелёные гимнастёрки. На блестящие лопаты. На брустверы, которые росли вдоль гребня, свежие, жёлтые, глиняные. Он вспомнил октябрь, Бородинское поле, дальневосточников в новых шинелях, которые шли мимо Дуськи и смеялись. Тех тоже было видно по цвету.

Эти ещё не отступали.

— Резерв, — сказал Лукич. Он знал всё. — Говорят, из-под самого Урала. Месяц стояли, учились. Теперь сюда.

— Учились, — сказал Колька.

— А что? — Лукич покосился на него. — Учиться оно хорошо.

— Хорошо.

Колька замолчал. Он думал не про учёбу. Он думал, что через месяц у этих гимнастёрки будут такие же белые, как у пехоты, которая шла по обочинам от Оскола. Но вслух этого не сказал. Лукич бы спросил: опять знаешь? А это он не знал. Это он просто видел.

Бельский вернулся из штаба через час.

— Нас передают, — сказал он.

— Кому? — спросил Лукич.

— Им. — Бельский показал рукой назад, на гребень, на зелёные гимнастёрки. — Этой армии. В подвоз. Возим со станции и с переправ на передний край. Снаряды, мины, патроны. Передний край там, — он показал на запад, — вёрст пятьдесят. По речке Чир. Немцев там пока нет. Будут.

— А стоим где?

— Здесь. В хуторе. Сады, вода, тень. — Бельский помолчал. — Я спросил, сколько стоим. Мне сказали: сколько надо.

— Это хорошо или плохо? — спросил Васька.

— Это пока непонятно, Ермолаев, — сказал Бельский. — Идите купаться.

Купались до темноты.

Спустились в балку, вывели машины к самой воде, на косу. Мыли машины. Мылись сами. Мыли гимнастёрки, колотили их о песок, сушили на тальнике. Песок был горячий, вода тёплая сверху, а у дна холодная, ключевая. Васька нырнул с разбегу, вынырнул и заорал, что тут сом, огромный, с бревно. Сома никто не видел. Кравчук сидел на мелком, по пояс, мочил усы и говорил, что в Днепре вода лучше.

— Чем лучше? — спросил Петька.

— Всем, — сказал Кравчук. — Мягче.

— А тут твёрдая?

— Тут донская, — сказал Кравчук с уважением. — Тоже ничего. Но в Днепре мягче.

Колька сидел у Захара на косе и выскребал из воздухоочистителя серую кашу. Последний раз, может, на неделю. В садах пыли нет. Он вымыл банку в Дону, вымыл набивку, вымыл руки. Посмотрел на руки. Розовые пятна от Дуськиного огня стали совсем бледные. Почти не видно.

Мотоциклисты купались отдельно, выше по течению. Колька видел их. Шесть человек. Равиль сидел на