Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

и выскочил на берег. Это была не змея. Это был корень. Колька полез и вытащил двух. Руки помнили. Под Рязанью, в той жизни, на Оке, в детстве, у бабки. Он не думал об этом. Руки помнили сами.

К полуночи наловили полмешка.

Варили в ведре, на костре, на косе. Ведро было моторное, им грели воду для радиаторов. Лукич, когда увидел, пришёл и долго стоял над костром.

— Ведро моторное, — сказал он.

— Мотор не обидится, — сказал Васька.

— Мотор не обидится, — согласился Лукич. — А я обижусь. Где укроп?

Укропа не было. Лукич ушёл и вернулся с укропом. Откуда в два часа ночи укроп, никто не спросил. Лукич бросил его в ведро, сел у костра и взял первого рака, красного, горячего, и стал его есть с таким видом, будто делает всем одолжение.

Раки были сладкие. Горячие. Ели руками, обжигаясь, шелуха летела в костёр, сок тёк по подбородкам. Кравчук ел аккуратно, по-хозяйски, высасывая каждую клешню.

— Ну? — спросил Васька. — Как? Лучше днепровских?

— Хуже, — сказал Кравчук, облизывая усы. — Но ненамного.

Колька набрал в котелок десяток, самых больших, и понёс наверх. К мотоциклам.

Равиль сидел у своего мотоцикла. Не спал. Перед ним на ящике лежал листок, и он писал. Медленно. Огрызком карандаша. Обычного, не химического. При свете звёзд и луны, без коптилки.

Колька поставил перед ним котелок.

— Раки, — сказал он.

Равиль посмотрел на котелок. Взял одного. Повертел. Отломил шейку. Съел.

— Вкусно, — сказал он.

Одно слово. Колька подождал. Больше ничего.

Колька сел рядом, на землю. Посмотрел на листок. Видел только, что строчек мало. Три. Четыре. И что буквы крупные, старательные, как у школьника.

— Батя, — сказал Равиль, не поднимая головы. — Сынтул как пишется? С мягким знаком?

— Без мягкого.

— Без мягкого, — повторил Равиль. И что-то зачеркнул.

Колька не спрашивал, кому. Он знал, кому. Мостовой Анне Васильевне. Касимовский район. Деревня Сынтул.

Равиль писал. Колька сидел рядом. Ел раков из котелка, потому что Равиль больше не ел. Внизу, на косе, у костра, смеялись. Васька что-то рассказывал, размахивая руками, и Петька падал на песок от хохота.

— Я не умею, — сказал Равиль. — Писать. Такое. Я по-русски хорошо говорю. А писать плохо. Буквы знаю. А слов нет.

— Каких слов?

— Таких, — сказал Равиль. — Чтобы мать прочитала и поняла, что он хороший был. Что он не просто так. — Он помолчал. — Я написал: погиб в бою. Это правда. Я написал: был смелый. Это правда. Я написал: похоронен под грушей. Это тоже правда. А что он хороший был, не написал. Нет такого слова.

Колька подумал.

— Напиши, что он пел, — сказал он.

— Что пел?

— Твои песни. Не зная слов. Фальшиво.

Равиль посмотрел на него.

Потом опустил голову и стал писать.

Васька влюбился на шестой день.

Колька узнал об этом раньше Васьки. По тому, как Васька начал носить воду.

Хутор брал воду из колодца у крайних хат, и девки ходили к колодцу с коромыслами, утром и вечером. Одна была Любаша. Внучка бабки Матрёны. Лет семнадцати, высокая, крепкая, с косой ниже пояса, с чёрными глазами, загорелая, и когда несла коромысло с двумя вёдрами, шла, как будто вёдер не было.

Васька увидел её на колодце. Подошёл. Взял у неё вёдра. Понёс.

Любаша шла рядом и смеялась.

На другой день Васька опять был у колодца. И на третий. Он носил ей воду утром и вечером, а в обед катал на Фрице третьем по хутору, от колодца до Дона и обратно, а Любаша сидела в кабине и смотрела на приборы, и Васька ей объяснял, где тут что. Объяснял он громко. Вся рота слышала, как Васька объясняет, что стрелка — это температура, а эта ручка — это не трогай.

— Вась, — сказал Колька вечером. — Бабка заметит.

— Не заметит.

— Заметит.

— Я осторожно, — сказал Васька.

Бабка заметила на четвёртый день.

Колька видел. Все видели. Был вечер, солнце садилось за степь, Любаша стояла у плетня, а Васька по другую сторону плетня что-то говорил ей, наклонившись, и Любаша смеялась, прикрывая рот ладонью. И тут из хаты вышла бабка Матрёна.

Бабка Матрёна была большая. Не толстая, а большая, как печка. В чёрном. С лицом, похожим на сушёное яблоко. Она вышла из хаты, увидела. Ничего не сказала. Подошла к колодцу. Взяла Любашино коромысло, пустое, без вёдер. И пошла к плетню.

Васька её не видел. Васька стоял к ней спиной.

Любаша видела. Перестала смеяться. Открыла рот, чтобы сказать. Не успела.

Коромысло опустилось Ваське поперёк спины. С гулом. Как по бочке.

Васька подпрыгнул. Развернулся. Увидел бабку.

— Бабушка, — сказал он. — Бабушка, я ж…

Коромысло опустилось ещё раз. По плечу.

Васька побежал. Бабка шла за ним. Не бежала, шла. Широко, неторопливо, с коромыслом наперевес, как с пикой. Васька бежал по улице хутора, через весь хутор, к садам, где стояла рота, а бабка шла за ним и говорила, громко, на весь хутор, певуче:

— Ты уйдёшь, а ей тут жить! Ты уйдёшь, а ей тут жить! Ты уйдёшь…

Рота стояла у машин и смотрела.

Васька влетел в сад, обежал полевую кухню, спрятался за Захара. Бабка Матрёна дошла до края сада. Остановилась. Посмотрела на роту. На Захара, за которым торчали Васькины сапоги.

— Твой? — спросила она у Лукича. Почему-то у Лукича.

— Мой, — сказал Лукич.

— Убери, — сказала бабка. — Он уйдёт, а ей тут жить.

Повернулась и пошла обратно. С коромыслом на плече.

Тишина в саду стояла секунды три.

А потом засмеялся Равиль.

Колька услышал это и не поверил. Обернулся. Равиль сидел на ящике у своего мотоцикла и смеялся. Сначала тихо, в кулак, потом громче, потом откинулся назад, схватился за живот и захохотал. Как раньше. На весь сад.

— Как пика! — выговаривал он. — Как казак! С пикой! Ай, бабушка! Ай, Матрёна!

И вся рота засмеялась тоже. Сразу. Как будто ждали.

Васька вылез из-за Захара. Потирая плечо. Красный. Посмотрел на Равиля. И тоже засмеялся. Через силу, кривясь от боли, но засмеялся.

— Вот, — сказал Васька. — Вот видишь, Равиль. Пригодился я.

Ночью Васька сидел на подножке Фрица и мазал плечо солидолом. Синяк был поперёк всей спины, лиловый, как Мухинский