Читать книгу - "Развод. Женщина, которую ты потерял - Виолетта Весна"

Я его юридически осужу.

— Спасибо.

Серафима поцеловала меня в висок.

— Ключ проверила?

— Да.

— Второй комплект у меня?

— Да.

— Зорину адрес отправила?

— Да.

— Богдану нет?

— Нет.

— Умница.

Я напряглась.

Она сразу поняла.

— Прости. Не умница. Ты хорошо сделала.

Я улыбнулась.

— Так можно.

Когда дверь закрылась, квартира стала огромной.

Смешно, учитывая двадцать семь метров.

Но тишина расширила ее до размеров пустого вокзала. Я стояла в прихожей и слушала, как за дверью удаляются шаги Ники и Серафимы. Потом щелкнула дверь подъезда. Потом все.

Я одна.

В своей квартире.

Я повернула замок.

Один раз.

Потом второй.

Потом приложила ладонь к двери.

Дерево было старое, теплое.

— Ну здравствуй, — сказала я тихо.

Не знаю, кому. Квартире. Себе. Жизни, которая выглядела пока как диван, пакеты и новый чайник.

Первый час я делала дела. Разложила продукты. Поставила чайник. Вымыла чашку. Повесила полотенце. Поставила мамины письма на стол рядом с ноутбуком. Положила щепку из дома на Малой Садовой на подоконник рядом с пустым горшком. Потом поставила возле нее визитку Марка, подумала, что это странно, и убрала визитку в тетрадь.

Потом стало нечего делать.

И пришла тишина.

Не спокойная.

Не та, о которой мечтаешь.

Другая. Глухая, неловкая, с чужими звуками за стеной: вода у соседей, шаги сверху, короткая гамма пианистки снизу, которая правда нервничала. Я сидела на диване, держа чашку с чаем, и понимала, что теперь никто не придет в комнату и не скажет, что я слишком долго не выключаю свет. Никто не спросит, почему я не сплю. Никто не ляжет рядом спиной ко мне.

И от этого было не только легче.

Было страшно.

Телефон лежал на столе.

Я ждала сообщения Богдана.

Ненавидела себя за это, но ждала.

Он написал в 22:13.

«Где ты?»

Я смотрела на два слова почти минуту.

Где ты.

Не «как ты».

Не «ты в безопасности?».

Где.

Место. Контроль. Координата.

Я не ответила.

Через пять минут пришло:

«Виолетта, хватит. Скажи адрес».

Я взяла телефон и переслала сообщения Ларисе.

Потом написала Богдану:

«Я в безопасности. По юридическим вопросам обращайся к Тимуру Зорину».

Ответ пришел почти сразу:

«Я не чужой человек, чтобы узнавать о тебе через юриста».

Вот тут больно стало неожиданно.

Потому что он был прав.

Он не был чужим.

Чужие не знают, как ты морщишь нос от крепкого кофе. Чужие не помнят, что ты боишься темных подземных переходов. Чужие не видели тебя больной, сонной, смешной, злой, молодой. Чужие не обещали тебе в ЗАГСе быть рядом и не превращали это обещание в пункт переговоров.

Богдан не был чужим.

И именно поэтому разрушал сильнее.

Я написала:

«Ты сам сделал меня чужой, когда подготовил развод без меня».

Палец завис над кнопкой отправки.

Я стерла.

Снова написала:

«Я не буду обсуждать это ночью».

Отправила.

Он не ответил.

Я положила телефон экраном вниз.

Пианистка снизу начала играть что-то медленное и печальное. Сначала фальшиво. Потом лучше. Потом опять сбилась. Я сидела и слушала, как чужой человек за стеной ошибается, начинает заново, ошибается снова и все равно продолжает.

В какой-то момент я встала, достала из сумки обручальное кольцо? Нет. Оно все еще было на руке.

Я посмотрела на него под светом настольной лампы.

Кольцо было красивым. Тонкое, дорогое, без лишней вычурности. Богдан выбирал его сам. Тогда мне казалось, это важно: он знает, что мне подойдет. Теперь я думала, что он просто всегда хорошо выбирал вещи, которые должны были смотреться правильно.

Снять его оказалось трудно.

Не физически.

Пальцы чуть опухли от нервов, но кольцо поддалось после мыла. Трудно было не коже. Трудно было той части меня, которая все еще помнила, как он надевал его и шептал: «Теперь ты моя».

Тогда это звучало как счастье.

Теперь — как предупреждение, которое я не распознала.

Я сняла кольцо.

Положила на стол рядом с мамиными письмами.

Комната не изменилась.

Небо за окном не стало светлее.

Богдан не почувствовал на расстоянии, не позвонил, не упал от внезапного понимания.

Просто на моей руке осталась светлая полоска.

След.

Я провела по нему пальцем.

— Привет, Виолетта Соколова, — сказала я тихо.

Голос дрогнул.

Но не сломался.

Ночью я почти не спала.

Первую половину — потому что боялась каждого звука в подъезде. Вторую — потому что привыкала к тому, что никто не повернется рядом, даже если я заплачу. В три утра я встала, сварила чай, открыла тетрадь с фотографиями Малой Садовой и начала писать.

Не о Богдане.

О доме.

«Печь в боковой комнате сохранить. Если восстановить изразцы, можно сделать точку тепла, не декоративную, а настоящую. Не превращать дом в музей. Ему нужна жизнь: столы, книги, голоса, запах кофе. Дом слишком долго был закрыт. Его нельзя снова сделать красивой пустотой».

Я остановилась.

Красивая пустота.

Вот чего я боялась больше всего.

Стать ею без Богдана.

Женщиной с правильными вещами и пустой жизнью.

Я писала до рассвета.

Когда за окном посерело, пианистка снизу снова начала играть. На этот раз увереннее. Я включила чайник, открыла окно и впустила холодный воздух.

На подоконнике стоял пустой глиняный горшок.

Я посмотрела на него и вдруг подумала, что надо купить базилик.

Не символично.

Просто в доме должен быть хоть кто-то живой, кроме меня.

Утром пришло сообщение от Марка.

Не на мой телефон — на почту Серафимы, которую она переслала мне со словами: «Твой реставратор опять благодарит твой глаз. Дыши ровно».

«Виолетта, добрый день. Завтра в мастерской будем разбирать архивные чертежи по Малой Садовой. Если у вас будет время и желание, приезжайте. Не как обязательство. Просто как возможность посмотреть. Марк».

Не как обязательство.

Я перечитала эти три слова.

Потом посмотрела на кольцо на столе, на ключи рядом с ним, на след на пальце, на свои записи о доме.

Время и желание.

Два слова, которые в браке с Богданом почти всегда требовали объяснений.

Теперь я могла решить сама.

И от этого снова стало страшно.

Но страх уже не закрывал дверь.

Он просто стоял рядом и смотрел, как я учусь пользоваться ключом.

ГЛАВА 10. Дверь, которую он не открыл ключом

Базилик я купила утром.

Не потому что верила в красивые символы. Символов за последние дни было слишком много: кольцо на столе, ключи в ладони, щепка от старого дома, пустой горшок на подоконнике. От такого количества знаков можно было устать не меньше, чем от чужих советов.

Я купила базилик потому, что в магазине у метро он стоял возле кассы, живой, зеленый, чуть растрепанный, в тонком пластиковом горшке, и пах так упрямо, будто ему было все равно, в чью жизнь его принесут.

— Берете? — спросила кассирша.

— Беру.

— Он капризный.

Я посмотрела на растение.

— Ничего. Я тоже.

Кассирша подняла глаза, оценила мое лицо, кажется, решила, что спорить с женщиной, покупающей базилик с таким выражением, опасно, и молча пробила чек.

В квартире базилик сразу занял пустой глиняный горшок. Я поставила его на подоконник рядом с щепкой из дома на Малой Садовой и вдруг почувствовала странное удовлетворение. Не счастье. До счастья было далеко. Но маленький зеленый куст на старом подоконнике выглядел так, будто место перестало быть совсем временным.

Я