Читать книгу - "Развод. Женщина, которую ты потерял - Виолетта Весна"

лбом к двери.

Дерево было прохладным.

— А ты сделал все, чтобы им стать.

Тишина.

На этот раз не холодная. Живая.

Я слышала его дыхание за дверью.

Может быть, впервые за все дни он не знал, что сказать.

— Я не хочу, чтобы ты жила здесь, — произнес он наконец.

— А я не хочу жить там, где другая женщина чувствует себя свободнее меня.

— Рената больше не приедет в дом.

— Это уже не решает ничего.

— Что решает?

Вопрос прозвучал почти устало.

Почти искренне.

Я не ответила сразу.

Что решает?

Не деньги. Не серьги. Не то, кто останется в доме. Не то, сколько раз он скажет, что не хотел.

— Уважение, — сказала я. — Но ты вспоминаешь о нем только тогда, когда я закрываю дверь.

Он тихо произнес:

— Я не узнаю тебя.

— Я знаю. Ты уже писал.

— Это правда.

— Может быть, ты просто впервые видишь меня не через свое удобство.

Он молчал.

Потом вдруг сказал:

— Открой хотя бы на пять минут.

Голос изменился.

Не стал мягким. Нет. Но в нем появилась усталость, почти человеческая просьба. Та самая, от которой раньше я бы сдалась. Пять минут. Что такого? Открой, поговори, не будь жестокой. Ты же не такая.

Я посмотрела на свои руки.

Одна была в земле от базилика.

На другой оставался след от кольца.

— Нет.

Слово прозвучало тише, чем я хотела.

Но все равно прозвучало.

— Почему?

— Потому что если я сейчас открою, ты войдешь и начнешь говорить так, будто эта квартира — ошибка, моя злость — болезнь, Марк — угроза, Серафима — плохое влияние, Зорин — чужой человек, а ты — единственный, кто знает, как мне лучше. И я устала проверять, выдержу ли я твой голос.

За дверью стало совсем тихо.

Снизу вдруг заиграла пианистка.

Несколько неуверенных нот, потом гамма, потом резкий сбой.

Я почти улыбнулась сквозь дрожь.

Даже мой дом нервничал вместе со мной.

— Ты боишься меня? — спросил Богдан.

Вопрос был тихим.

И страшным не потому, что он был опасен. А потому, что ответ был не простой.

Я не боялась, что он ударит. Не боялась, что он ворвется. Богдан не был таким. Его власть была другой: голосом, взглядом, привычкой объяснять мне меня.

— Я боюсь снова себе не поверить рядом с тобой, — сказала я.

Долгая пауза.

Потом я услышала, как он отступил от двери на шаг.

— Это несправедливо.

— Возможно.

— Я не монстр, Виолетта.

— Я знаю.

— Тогда почему ты обращаешься со мной так?

Я закрыла глаза.

Вот оно.

Снова он стоял за дверью моей маленькой квартиры, после чужих серег, документов, угроз, давления, и все равно вопрос вернулся к нему: почему я причиняю ему боль?

— Потому что я наконец начала обращаться с собой иначе.

Он ничего не сказал.

Потом шаги.

Один.

Второй.

Я открыла глаза и посмотрела в глазок.

Богдан стоял у лестницы. Лицо было странным. Не злым уже. Скорее потерянным и оскорбленным одновременно. Мужчина, который привык заходить в любые двери, вдруг обнаружил, что одна из них открывается не его ключом.

Он поднял глаза на дверь.

— Мы еще поговорим.

Я не ответила.

Он спустился вниз.

Шаги стихли не сразу. Старый подъезд отдавал их долго, как будто не хотел отпускать звук.

Я стояла у двери еще несколько минут.

Потом повернула замок еще раз, хотя он и так был закрыт.

Руки дрожали так сильно, что я едва попала в скважину.

Телефон зазвонил почти сразу.

Серафима.

Я приняла вызов.

— Он был здесь, — сказала я без приветствия.

— У тебя?

— Да.

— Ты открыла?

— Нет.

На другом конце стало тихо.

Потом Серафима сказала очень мягко:

— Вот теперь можно гордиться?

Я сползла по двери на пол.

— Можно.

И заплакала.

Не так, как раньше.

Не потому что я проиграла.

Потому что впервые выигрыш тоже оказался больным.

Серафима не говорила «не плачь».

Просто была на линии, пока я сидела на полу своей маленькой квартиры, рядом с рассыпанной землей, новым базиликом и дверью, которую Богдан Орлов не смог открыть.

ГЛАВА 11. Мужчина, который не торопил

Утром базилик выглядел оскорбленным.

Я сидела на краю дивана, держала кружку с остывшим чаем и смотрела, как его тонкие листья печально свисают над глиняным горшком. Земля на подоконнике после вчерашней попытки пересадки все еще лежала темными крошками у рамы. Я не убрала ее ночью. После Богдана, двери, слез и долгого разговора с Серафимой у меня не осталось сил даже на тряпку.

— Прости, — сказала я базилику.

Он молчал.

Вполне справедливо.

Я встала, убрала землю, полила его осторожно, будто могла извиниться водой. Потом открыла окно. Холодный воздух вошел в комнату, шевельнул занавеску и листы тетради на столе. На верхней странице были мои ночные записи о Малой Садовой, неровные, местами почти нечитаемые.

«Не превращать дом в музей. Ему нужна жизнь».

Я провела пальцем по этой строчке.

Телефон лежал экраном вниз. Богдан больше не писал после вчерашнего. Это должно было радовать, но вместо радости внутри была напряженная тишина. Я знала его слишком хорошо. Если Богдан замолкал, значит, внутри собирался не покой, а план.

Сообщение пришло не от него.

Лариса от Зорина: «Тимур Аркадьевич просит вас сегодня приехать к 13:00 подписать доверенность. Также пришло письмо от представителя Орлова: они настаивают на личной встрече супругов для мирного урегулирования. Тимур Аркадьевич рекомендует не соглашаться».

Я ответила: «Буду».

Потом долго смотрела на вторую часть сообщения.

Личная встреча супругов.

Мирное урегулирование.

Как красиво звучали слова, когда их писали люди, не сидевшие вчера на полу за закрытой дверью.

Я умылась, собрала волосы, надела черный свитер и джинсы. Из зеркала в прихожей на меня смотрела женщина с чуть опухшими глазами и упрямой складкой у губ. Не красивая. Не разбитая. Промежуточная.

Внизу у подъезда пахло сыростью и чужим завтраком. Пианистка снова играла гаммы. Уже увереннее. Я остановилась на секунду и прислушалась.

— Неплохо, — сказала я тихо.

На площадке второго этажа приоткрылась дверь. Из щели выглянула пожилая женщина с седыми волосами.

— Это не я, — сказала она.

— Что?

— Пианино. Это не я. Это моя внучка. Я только нервничаю.

Я не выдержала и улыбнулась.

— Пусть играет. Мне нравится.

Женщина посмотрела на меня подозрительно.

— Вы новая?

— Да.

— Муж вчера приходил?

Вот так просто.

Старый подъезд действительно работал быстрее новостной ленты.

Я вдохнула.

— Приходил.

— Открывать не надо, если не хочется, — сказала соседка. — Дверь для этого и придумали.

И закрыла свою.

Я стояла на лестнице и вдруг почувствовала, как уголки губ снова поднимаются. Этот дом был странный. Маленький, шумный, неидеальный, с пианисткой, базиликом и соседкой, которая выдавала жизненные правила из-за двери.

Но, кажется, он начинал принимать меня.

У Зорина я подписала доверенность.

Тимур Аркадьевич, как всегда, не тратил слова на утешение. Проверил документы, объяснил, что теперь часть общения с представителем Богдана он забирает на себя, предупредил, что давление может стать тоньше: не прямые угрозы, а предложения «поговорить по-человечески», «не выносить сор», «вспомнить хорошее».

— А если я сама захочу поговорить?