Читать книгу - "По старым русским городам - Юрий Яковлевич Халаминский"

клязьминских высот, в южной части Мономахова города. С дворцом переходами, вероятно, был соединен придворный Дмитровский собор, последняя и своеобразнейшая жемчужина русской архитектуры конца двенадцатого века. Сейчас Дмитровский собор стоит изолированно на довольно обширной свободной площадке. Объем здания отгорожен от остального пространства сверкающими белокаменными стенами, покрытыми сплошным ковром резного убора. Нужно помнить, что собор некогда входил в гармоничный комплекс княжеской усадьбы.

Пропорции собора оригинальны: стоя с ним рядом, чувствуешь его объем, массивность каменных стен, завершенных неторопливым ритмом закомар, но стоит несколько отойти в сторону и взглянуть на здание издали, особенно из-под горки, со стороны его высоких апсид, как впечатление волшебно меняется, и перед тобой вдруг возникает стройный храм, поднимающийся легким взмахом алтарных полукружий, и узорный, словно кружевной, барабан купола.

Впечатление легкости и праздничной парадности Дмитровского собора усиливает сплошной ковер невысоких рельефов, устилающих верхние части стен. Рельефы складываются в продуманные композиции, секрет которых еще не разгадан учеными. Они превосходно отвечают своему декоративному назначению, растворяя массивные стены храма в плетении каменного кружева.

Мы недавно встретились с одухотворенным изяществом церкви Покрова на Нерли, и теперь здесь, в Дмитровском соборе, словно находим соединение опыта мастеров Долгорукова и Боголюбского, нашедших в строителях Всеволода достойных продолжателей, талантливо завершивших поиски характерной для времени формы. Насыщенность декоративного убранства Дмитровского собора так велика, что она стала бы даже чрезмерной, измени зодчим и камнерезам драгоценное чувство меры, позволившее им остановиться именно тогда, когда была достигнута высшая грань декоративной прелести, за которой начинается вычурность. Проходя сквозь порталы, обрамленные словно жгутами туго скрученных кружев, поражаюсь цельности светлого пространства собора, белизне его стен. От древней прекрасной росписи остались лишь небольшие фрагменты, но и они позволяют утверждать, что живописное убранство было достойно архитектурных форм. Заканчивая расположенный на гребне ансамбль центральной части города, Всеволод соорудил на юго-восточной естественной возвышенности Рождественский монастырь, ставший впоследствии резиденцией митрополитов. Рождественский монастырь считался старейшим, он писался первым в списке русских монастырей. Здесь был погребен Александр Невский, отсюда его останки «с великим бережением» перенесли по велению Петра в Петербург, в Александро-Невскую лавру. Кончина Всеволода, прозванного за многочисленное семейство Всеволодом Большое Гнездо, привела к междуусобным войнам, подорвавшим и ослабившим вес и значение северо-восточной Руси. После позора братоубийственной Липецкой битвы слава Владимира начинает меркнуть. Вероятно, народ смог бы вскоре встряхнуться и снова начать дело объединения Руси — слишком велика была потребность в этом, но иссушающая волна татарского нашествия, испепелившая в своем движении и Владимир, надолго затормозила развитие русской государственности и культуры. Владимир сыграл свою историческую роль и так же, как некогда вырос он неподалеку от Ростова и Суздаля, так неподалеку от него начала расти и крепнуть Москва, которой история отвела почетную миссию объединения Родины. Город дряхлел. По случаю нашествия на Русь татар, по просьбе великого князя московского Василия Дмитриевича, в московский Успенский собор была перенесена из Владимира святыня города — икона Богоматери, а Владимир вынужден был удовлетвориться ее копией. Чувствуя нанесенную обиду, великий князь повелел государевым мастерам Даниилу Иконнику и Андрею Рублеву расписать заново городской Успенский собор. Это был последний царственный подарок Москвы чтимой, но одряхлевшей столице.

Суздаль

Подъезжаем к Суздалю. Между пологих и безлесных холмов постепенно, одна за другой возникают остроконечные колокольни, а потом десятки церквей, пестреющих синими и зелеными куполами, белыми и розовыми стенами. Рождается иллюзия большого и оживленного города. И хотя сейчас Суздаль — скромный городок, скорее поселок, это ощущение не оставляет и в самом городе, хранящем в очертаниях прямых улиц и обширных площадей облик и славу древнего Суздаля — одного из самых старинных русских городов. Постройки не заслоняют древний город, наоборот, потемневшие бревна и серые доски ворот и заборов сливаются в единый образ и с поросшими травой, сглаженными временем, давно потерявшими свой грозный боевой убор городскими валами, и с уже обветшавшими монастырскими башнями, с пестротой и затейливостью возникающих повсюду разнообразных и веселых церквей.

Именно веселых. Потому что чем же иным, как не веселым задором, соревнованием человеческих самолюбий, желанием отличиться и быть лучше, чем сосед, вызвано к жизни своеобразие каждой церкви. Оно сказывается здесь во всем: в асимметрии фасадов, в высоте удлиненных крестов, в восьмигранниках колоколен, в сверкающих на солнце черепичных кровлях и поливных плитках. По свидетельству летописца, жители Суздаля славились «досужеством в художестве и промыслах». Не этим ли замечательным «досужеством» порождена ни с чем не сравнимая затейливость и прихотливость городских сооружений, в которых так хорошо и ярко сказался неспокойный и изобретательный характер их строителей. Пусть у прихода не хватило духу сделать колокольню выше или храм больше, чем другие, тогда еще изощреннее трудилось воображение строителей, еще изящнее изгибался силуэт шатра, стройнее становились барабаны куполов, еще неожиданнее возникал на стене нарядный поясок из зеленых и красных балясин. Дух творческого соревнования вдохновлял суздальских каменщиков. Город создавали не тщеславная воля князя или церковного властолюбца, а желания многих людей разных вкусов и состояний. В этой сравнительной демократичности, пожалуй, и состоит характерность Суздаля. Город не подавляет величавой недоступностью своих монументов, наоборот, они прекрасно обрамляют естественное течение жизни, они масштабны человеку и соразмерны его усилиям.

Попав в центр городка и оглянувшись по сторонам, вначале теряюсь — такое количество церквей, башен, колоколен и куполов вокруг. Привыкнув к одной панораме, делаю шаг-другой в сторону или просто как-то иначе поворачиваю голову, и, как по волшебству, все начинает двигаться и меняться: из-за стен, к которым успел приглядеться, выдвигаются новые стены, с иными проемами порталов, совсем иначе видны купола, их становится больше, они живописно группируются с вертикалями стройных и изогнутых шатров, и возникает новая панорама, еще более неожиданная и неповторимая. И так все время, пока находишься в Суздале.

Постепенно впечатление хаотичного нагромождения множества церквей, ошеломившее первоначально, сменяется пониманием гармонии и завершенности плана. Кажущаяся беспорядочность застройки оборачивается строго продуманной системой, имеющей свою логику и композицию, рожденной природным чувством ансамбля, так свойственным русским зодчим.

Суздаль возник на месте селения кузнецов и ремесленников, в самом центре черноземного и плодородного ополья, тучной полосой протянувшегося от обрывистых берегов Клязьмы до чащоб Залесья. Отсюда по каменистой и короткой Каменке и по речке Ирмизь торговали суздальцы с земледельческими общинами. Сюда добирались караваны заморских купцов, увозивших на кораблях русский хлеб, мед, лыко, вар и иные товары. В черной земле, в курганах, стоящих вдоль «опольных» рек, рассыпаны саманидские, богемские, бундские монеты — следы