Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

второго. Я спрашивал. Он мне сказал, двадцать второго. Чтобы старше.

Колька свернул листок. Вставил в медальон. Закрутил. Протянул Равилю.

Равиль взял медальон. Подержал. Положил обратно Генке в карман. Застегнул пуговицу кармана. Аккуратно. Как будто Генка мог проснуться и проверить.

Генку опустили в землю на его шинели. Засыпали. Сверху Бородин поставил крест из доски от снарядного ящика. Колька вырезал ножом, перочинным, Дуськиным: «МОСТОВОЙ Г. МОТОЦИКЛИСТ. 1923–1942».

Мотоциклист. Как Митяй: «Шофёр».

Постояли.

Потом рота пошла к машинам. Равиль остался. Колька тоже остался. Отошёл к груше. Сел в её тень.

Равиль стоял у креста.

Долго. Солнце опускалось. Груша бросила на могилу длинную кривую тень.

Потом Равиль сел на землю у креста. Достал из кармана губную гармошку. Ельнинскую, с оленем. Повертел в руках. Поднёс к губам.

И не заиграл.

Подержал. Опустил. Убрал в карман.

Встал. Пошёл к мотоциклу. Сел. Завёл.

Колька пошёл следом. У мотоцикла Равиль остановился. Не оборачиваясь, сказал:

— Я его гонять научил. Я. Стоя. На газу. В повороте. Как на стене. — Он помолчал. — Он хорошо научился, Батя. Лучше меня.

И уехал к колонне. Сидя.

Полуторку нашли под вечер, у той самой речки.

Немцы из хутора ушли: Бельский послал туда пехоту, которая шла мимо, и пехота хутор взяла, почти без боя. Мост был цел. Вода была. Колонна спустилась к речке, к броду рядом с мостом, поить машины.

Полуторка стояла в кустах, у воды. Не немецкая. Наша. ГАЗ-ММ военного образца: одна фара, вместо дверей брезент на рамке, крылья гнутые, без выштамповки, прямые, как из жести вырезанные. В кузове раненые. Восемь. Лежали на соломе, под брезентом, натянутым на дуги от солнца. Стонали. Пахло кровью и тухлой водой.

Шофёр сидел у колеса и плакал.

Мальчишка. Лет восемнадцати. Чернявый, худой, с цыплячьей шеей. Сидел, обхватив колени, и плакал, как плачут маленькие, когда уже ничего не могут.

Колька подошёл.

— Чего?

Мальчишка поднял на него мокрое, грязное лицо.

— Не заводится, — сказал он. — Стартёр. Аккумулятор. Сдох. Вчера ещё. Я с толкача заводил, мне пехота толкала. А тут никого. Все ушли. А ручки нет.

— Где ручка?

— Потерял. — Мальчишка снова заплакал. — Под Россошью. Выронил. Когда бомбили. А тут раненые. Им в санбат надо. А санбат где-то там. А я тут сижу. С утра. Со вчера.

Колька посмотрел на полуторку. На её единственную фару. На храповик под радиатором. ГАЗ-ММ. Тот же мотор, что у Дуськи. Тот же храповик.

Он пошёл к Захару.

Под сиденьем, в самом углу, за Митяевой сумкой, за гранатами, лежала она. Чёрная. Кривая. С гладкой рукоятью, отполированной ладонями. С одного конца обгорелая.

Дуськина.

Колька взял её. Подержал. Она была тёплая. Под сиденьем Захара всё было тёплое.

Вернулся к полуторке. Мальчишка смотрел на него. Колька, ни слова не говоря, подошёл к радиатору. Вставил ручку в храповик.

Подошла. Как будто всегда тут была.

— Опережение на позднее, — сказал Колька. — Подсос.

Мальчишка вскочил. Полез в кабину. Под брезентовую дверцу. Колька слышал, как он щёлкает рычажками.

— Готово!

Колька взялся за ручку. Большой палец вдоль. Не в обхват. Как учил Дим Димыч. Как учил он сам Митяя. Нет. Как учил его Митяй. Он уже не помнил, кто кого.

Рывок.

Мотор схватил. С первого раза. Загрохотал, затрясся, выплюнул сизое облако. Колька стоял у радиатора и слушал. Четыре цилиндра. Ровно. Клапана стучат. Всё равно ровно.

Идёт, родная.

Он вытащил ручку из храповика. Посмотрел на неё.

Мальчишка выглядывал из кабины. Мокрое лицо, глаза огромные.

— Товарищ… — сказал он. — Товарищ сержант…

— Рядовой.

— Товарищ рядовой. Спасибо. Я… Можно, я её… — Он смотрел на ручку. — Вы её заберёте?

Колька подержал ручку ещё.

Потом протянул в кабину.

— Держи.

— Мне?

— Тебе. У тебя ж нету.

Мальчишка взял ручку. Двумя руками. Как берут хлеб.

— А вы как же?

— Мне не надо. Мне она не подходит.

— А чья она? — спросил мальчишка.

Колька посмотрел на него.

— Дуськина, — сказал он.

Мальчишка не понял. Но кивнул.

— Береги, — сказал Колька. — Она возит.

Он отошёл от полуторки. Мальчишка включил первую. Полуторка тронулась, переваливаясь, по-утиному, через камни у брода, вылезла на дорогу. На восток. К санбату, который где-то там. Из кузова, из-под брезента, кто-то из раненых поднял руку. Помахал.

Колька стоял и смотрел, как она уходит. Маленькая. С одной фарой. В пыли.

Как Дуська.

Лукич подошёл и встал рядом. Видел, конечно. Лукич всё видел.

— Отдал, — сказал Лукич.

— Отдал.

— Правильно, — сказал Лукич. — Чего ей под сиденьем лежать. Ей возить надо. Она всю жизнь возила.

Ночью рота стояла у реки.

Машины поили, мыли радиаторы, промывали фильтры. Ребята мылись в реке, впервые за неделю, ржали, брызгались, как дети. Васька нырнул с моста. Петька за ним. Кравчук сидел на берегу, мочил усы и говорил, что в Днепре вода лучше.

Мотоциклисты не мылись. Сидели у своих мотоциклов. Равиль сидел отдельно. Силуэт у воды, на фоне звёзд. Неподвижный.

Колька подошёл к Захару. Лукич сидел на подножке, курил. Бельский рядом, на ящике, с блокнотом на коленях. Писал при свете коптилки. Рисовал что-то. Колька заглянул: фильтр. Двойной. С циклоном впереди.

Колька сел на землю, спиной к колесу.

Где-то на западе, за степью, мигало. Далеко. Беззвучно. Здесь было тихо. Лягушки на речке. Кто-то в роте пел, тихо, не Равиль.

— Завтра опять на восток, — сказал Бельский, не поднимая головы. — Приказ. До Дона.

— А за Доном? — спросил Лукич.

— Не сказано.

— Никогда не сказано, — сказал Лукич. — Всё на восток и на восток. Я, знаете, Семён Аркадьевич, уже не понимаю, где у нас фронт, а где тыл. Мне кажется, мы скоро в Казань приедем. К Равилю на блины.

Бельский не ответил.

Колька смотрел на зарево на западе.

— На Волге встанем, — сказал он.

Лукич повернулся к нему. Бельский поднял голову от блокнота.

— Чего? — спросил Лукич.

— На Волге встанем, — повторил Колька. — Дальше не пойдём. Там встанем.

Лукич смотрел на него долго. Затянулся.

— Опять знаешь? — спросил он.

— Знаю.

Лукич посмотрел на Бельского. Бельский смотрел на Кольку. Поверх очков. Как всегда, когда не спрашивал.

— До Волги, — сказал Лукич медленно, — отсюда вёрст триста. Может, больше.

— Может, больше.

—