Читать книгу - "Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ - Леопольд Авзегер"

В первую очередь отбирались анонимные письма, письма без обратного адреса, с адресами, напечатанными на машинке, письма, отправленные на "до востребования", заказные письма с искаженным почерком или, наоборот, написанные чересчур четко либо печатными буквами, или заклеенные самодельным клеем. Если вместо фамилии отправителя стояла закорючка, это уже считалось подозрительным, и письмо без долгих раздумий направлялось на проверку. Предполагалось, что в перечисленных видах писем авторы хотят что-то скрыть от бдительного цензорского глаза.

Кроме "подозрительных" писем, необходимо было также отбирать для проверки письма великого множества жителей города и его окрестностей. Работники МГБ отлично знали, что в Чите, вокруг нее проживают десятки, сотни тысяч "антисоветских элементов" — заключенные, бывшие и нынешние ссыльные, поселенцы, а эти люди, разумеется, не могут питать симпатий к Советской власти, отчего их и следует постоянно держать под наблюдением.

По вышеизложенным причинам в "ПК" был составлен особый график, сводившийся к следующему: в установленное время производилась полная проверка писем, исходящих из одного района, с одного предприятия, колхоза или, скажем, от работников науки, искусства. По истечении определенного времени, благодаря такой методе, удавалось выявить, какие именно слои населения в большей степени поражены вирусом недовольства. На основе собранных таким образом материалов составлялись специальные сообщения для управления МГБ. В отдельных случаях, если это касалось неполадок в работе колхозов или учреждений, спецсообщения составлялись также для первого секретаря обкома партии. Однако даже сей высокопоставленный, облеченный высочайшим доверием чинуша не знал, каким путем добыта поставляемая ему ценная информация. Затем такой же проверке подвергался другой район города, другое крупное предприятие, учреждение, колхоз. Так постепенно охватывалось проверкой все население города и области — поголовно.

Само собой разумеется, что при этом всегда производилась соответствующая фильтрация, после которой некоторые из авторов писем начинали "разрабатываться" органами.

Были, однако, письма, которые не отбирались для перлюстрации. Например, предложения, жалобы, рапорты, даже осуждения, направленные в адрес ЦК КПСС, правительства, Верховного Совета СССР, в редакции центральных газет. Чекисты в данном случае руководствовались совершенно здравым соображением, что адресаты облечены высоким доверием и сами во всем разберутся: положат полученное письмо под сукно, то есть в "долгий ящик", каким-то образом используют его в своей работе, направят вышестоящему начальству или, если сочтут нужным, передадут… в МГБ. Мне, например, хорошо известно, что в отделы писем редакций газет и журналов периодически наведываются работники органов. Там их уже ждут заранее подобранные листки, написанные доверчивыми трудящимися, письма которых так ждут в любой редакции. Некоторые из этих писем, прежде всего анонимные, очень интересуют чекистов, которые и прихватывают их с собой. Обычно эти письма или их фотокопии попадали потом к нам в "ПК", в группу "Списки", для идентификации их авторов.

Все отобранные группой "Списки" письма передавались старшему группы. Те из них, которые были написаны лицами, чьи фамилии фигурировали в наших "проскрипционных" списках, вкладывались в специальные конверты и переправлялись в областное управление МГБ. Их дальнейшая судьба решалась там, в управлении, где оперативные работники тщательно их изучали и, в зависимости от обстановки, определяли, как с ними быть. Большинство этих писем возвращалось к нам, они вновь попадали в группу "Списки", откуда вместе с другими возвращались на почтамт. В скором времени адресат получал свое письмо, не подозревая, что на пути к нему оно прошло через множество нескромных рук и читалось множеством опытных глаз. Но часть писем никогда не возвращалась. Оставалось только догадываться об участи, постигшей их авторов или адресатов, а может быть, тех и других, вместе взятых.

Остальные отобранные письма, представлявшие "оперативный интерес", направлялись на "вскрытие" (хирургическая терминология, не правда ли? Так ведь и операции с письмами производились часто хирургические!). Особое внимание уделялось так называемым анонимкам, "порочившим" советский общественный и государственный строй, советскую действительность. Главное в работе с ними было запомнить характер почерка автора, по почерку его и разыскивали и чаще всего находили. В читинском "ПК" имелся сотрудник, который занимался исключительно выявлением авторов анонимных писем, плакатов или листовок. Тот факт, что на это богоугодное дело был выделен специальный человек, свидетельствует о немалочисленности подобных антисоветских документов. Фамилия сотрудника — лейтенант Легостаев. Он прошел специальные курсы в Хабаровске, обладал хорошей памятью и ревностно исполнял порученное дело. Лейтенант Легостаев знал наизусть особенности почерков, даже отдельных букв анонимок. Получая отобранные письма, он внимательно изучал, проверял их характерные особенности, каждое письмо сверяя с хранившимися у него копиями анонимок. Какие же то были характерные особенности? Мелочи, но по ним нередко разоблачали анонимщиков. Например: написана ли дата и в каком месте письма (в начале, FJ конце, с правой стороны или с левой); назван ли город, каким почерком (женским, ученическим, старческим); имеются ли специфические буквы… И так далее.

Заслугой Легостаева можно считать множество выявленных авторов анонимок. Однако я не дам голову на отрез, поручившись за то, что все "разоблаченные" им граждане действительно являлись авторами анонимок. Ведь не был он высококвалифицированным экспертом, но ему, бедняге, хотелось иметь хорошие показатели в работе, этого требовало от него начальство, кроме того, он, как и другие, мечтал о продвижении по служебной линии, о наградах…

Как бы то ни было, у меня есть все основания утверждать, что письменная цензура в СССР — это единственная в мире организация, где вскрытие и читка чужих писем доведены до уровня подлинного искусства, до совершенства. Я не говорю о нравственной стороне дела, — у МГБ — КГБ имеются свои специфические представления о нравственности, существенно отличающиеся от общепринятых. Речь идет всего лишь об искусстве, о совершенстве, тонкости работы. В "ПК" требовалось не просто вскрывать письма, что любому дураку доступно. "Работать" следовало ювелирно, чтобы никто никогда не догадался о проделанной нами операции. На письме не должно было оставаться ни малейшего следа вскрытия, чтоб даже самый опытный глаз не смог ни к чему придраться. Так вот, мне хорошо известно, что в советской тайной цензуре вскрытие писем находится на высочайшем техническом уровне.

Начну с того, что этой работой в продолжение ряда лет занимались одни и те же люди, набившие себе руку и, без преувеличений, ставшие высококвалифицированными специалистами в своем деле. Не стану вдаваться в тончайшие детали этой дьявольской технологии. Замечу лишь, что для вскрытия писем применялась специальная посуда из нержавеющей стали, заказанная, кстати, не на обычном предприятии, а в собственных мастерских МГБ — ими тоже не было обделено всемогущее ведомство сыска и политического репрессирования КПСС. Мастерские находились в Москве, оттуда мы и получали всю свою передовую "технику". Упомянутая посуда представляла собой герметически закрывающиеся чаны,