Читать книгу - "Великий образ не имеет формы, или Через живопись – к не-объекту - Франсуа Жульен"

действие не имеет перед собой достаточного свершения, будущего, каковое порождается нехваткой, оно неизбежно рушится. А можно сказать и так: если Лао-цзы колеблется между парадоксом и банальностью, то ради того, чтобы вывести строение действия из обычного для него упадка (бессознательности). Ведь когда действия нам преподносятся, они уже выхолощены: на деле действие исчерпывается становлением. И когда ниже Лао-цзы предупреждает, что «вовсе не выставляя себя напоказ, становятся знаменитыми» (или «не выделяя себя, блестят», «не похваляясь, приходят к преуспеянию»), под видом мудрых советов он учит нас разделять действие (как процесс, предполагающий развертывание) и героизм поступка, намеренного и слаженного, сразу стремящегося себя постичь: чем пытаться прямо и недвусмысленно обозначить свое действие, проявив тем самым волю, лучше, – говорят, как правило, китайские стратеги, – поступать так, чтобы действие sponte suа[57] вытекало из обдуманно принятого перед тем положения, то есть не будучи прямо связанным ни с какой заданной целью. Согласно этой логике имманентности, нужно не пытаться навязать действие, а поступать так, чтобы действие само пришло к раскрытию. Ибо никакой настойчивостью невозможно заставить действие произойти: лучше позволить ему случиться, подобно тому как полость призывает заполнение. Действие заключено в этом действии призвания (в призвании действия).

Стратегия, говорит нам, стало быть, Лао-цзы, состоит в том, чтобы удержать свершающееся действие и не позволить ему свершиться до конца: действие должно быть только намечено, чтобы оставаться действительным. Как только действие свершилось, как только оно о себе заявляет, оно потеряно: «Когда все знают, что прекрасное – это прекрасное, оно уже безобразное» (или «когда все знают, что добро – это добро, оно уже не добро»; § 2). С точки зрения всей этой главы «Дао дэ цзин» я делаю вывод, что действие, которое выставлено напоказ (как «прекрасное» или «доброе»), уже не имеет действия, оказывается недействительно: когда все восхищаются, когда действие признано, то уже нечего признавать, нечем восхищаться. И следом говорится, что в то время как «действие образуется», Мудрец «о нем не заботится», и как раз «потому, что он не заботится о действии», «действие его не покидает». Ошибочность «заботы» о действии заключена, по-моему, не только в попытке присвоить действие себе, как берут в собственность некое место, неизбежно вызывая сопротивление и соперничество, делая место – или действие – непрочным и навлекая противодействие. «Забота» ошибочна еще – и в первую очередь – потому, что действие истощается, обездействуется, как только превращается в «место», доступное обладанию и, следовательно, ограничению, – как только придает себе объективную ценность действия.

Именно в этом смысле, полагаю, можно прочесть формулу, с которой, согласно первоначальному порядку книги, начинает Лао-цзы:

Высшая добродетель не добродетельна,

вот почему в ней есть добродетель.

Низшая добродетель не отступает от добродетели,

вот почему в ней нет добродетели.

(§ 38)

Опять-таки перед нами не парадокс, а восхождение к сокровенному источнику действия: кажущаяся противоречивость приведенной формулы противопоставляет явное, признанное (и потерянное) действие – действительному. Низшая добродетель или, лучше, низшая способность (понятие дэ) – та, которая, четко обозначив цель добродетели или действия, оказывается ею скована: она порождает лишь добродетельные поступки или точечные действия, в обоих случаях умышленные, интенциональные. Эти поступки, хотя и признаются добродетельными, не образуют поведения, которое бы щедро расточало добродетель, или способности к действию, которая была бы задействована во всём и постоянно возобновлялась. Эта низшая способность слишком прилежна, чтобы действие имело перед собой достаточно свободного поля, чтобы раскрыться и распространиться само по себе: оно замыкается, вязнет в себе, рассеивается в своем самосоответствии и не стремится делать больше и больше. Иначе говоря, привязанность действия к действию (ибо оно «не отступает» от себя) разрушает самодостаточностью-самоподтвержденностью действия его (бесконечную) возможность. Напротив, высшая добродетель (способность) действительно добродетельна (действенна), так как не претендует на то, что таковою является, и даже не стремится таковою быть, а, отступая от намеченной, всегда ограничительной цели действия, позволяет недрам имманентности действия свершаться неисчерпаемо, без ограничений. Действие, которое не показывает себя таковым (то есть действием), тем более действительно оттого, что оно не совершено открыто (и не растрачено), но бесконечно остается неявным, и оттого, что, совершаясь в преддверии, оно уклоняется от жестких требований и ограничений конкретности.

Составной частью действия является, таким образом, недостаточность – или, во всяком случае, то, что кажется в нем недостающим с точки зрения, предполагающей окончательно актуализированное, ограниченное и отвердевшее действие:

Великое свершение кажется ущербным,

но всей пользы его никогда не использовать.

(§ 45)

Комментатор, Ван Би, толкует эту формулу в уже знакомом нам смысле доступности-расположенности образа или феномена (то же понятие сян): «великое свершение» – то, которое свершается «по воле существ» и не складывается в «один» особенный b, окончательно индивидуированный образ, по сравнению с которым, не будучи вполне индивидуированным (актуализированным), оно «выглядит как ущербное». В том же смысле, говорит Ван Би следом, и «великая полнота кажется пустой», но «ее польза неисчерпаема»; и «великая прямизна кажется искривленной» – посмотрите, добавлю я, на горизонт, рисующийся за морем; и «великое мастерство кажется нескладным» – это часто дает нам почувствовать современное искусство, взять хотя бы такие «нескладные» тела Матисса; и «великое красноречие кажется запинающимся» – у нас сказали бы, что великое красноречие смеется над красноречием… Если, таким образом, существует «великое свершение» того, что кажется незаконченным, то потому, что такое свершение всегда продолжается, отвечая на различные побуждения, оставаясь открытым различным возможностям, сохраняя поле для дальнейшей работы и не позволяя ограничить себя «одним» особенным и выставленным напоказ окончанием. «Кажущийся ущербным» этюд как раз и есть это «великое» свершение, то есть свершение, действующее совозможно и уклоняющееся от сведения к внятному феномену, такое, в котором наименьшее способно к наибольшему, как в литоте. Дело в том, что велико оно не своим устройством, а своей доступностью-расположенностью, но в то же время не ограничивается и виртуальной силой, поскольку, наоборот, является самым что ни на есть действительным моментом процесса и только «кажется» недостаточным.

В свете сказанного понятно, почему, расходясь с целой традицией перевода (перевода-выпрямления), я хочу избежать искушения подправить формулу Лао-цзы, которая следует сразу за словами о том, что «великий квадрат не имеет углов»:

Великое произведение избегает случаться.

(§ 41)

И почему, не пугаясь радикального смысла, который здесь к тому же напрашивается, я не спешу принять смягченный вариант той же сентенции: «великое произведение вершится вечером» (если вместо мянь читать вяньс), который обычно приводит