Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

не раньше утренней смены. Он кружил и кружил по городу, и тени были длинные – от тротуара до тротуара, а кое-где верхние этажи пылали от солнца. На углу Черепановской и Краснокурсантской он остановил МАЗ, и к нему подбежал Юраша. «Все точно, – сказал он, влезая в кабину, – Володя узнал. Сегодня вечером у Меркуловых». «Ах, Графиня, Графиня, что же ты с собой наделала?» Он тихо повел машину в сторону завода, к которому уже потянулась утренняя смена, и МАЗ шел медленно, как похоронный автобус. Город мало изменился за три года, но стал чище. А может, это ему показалось, потому что он проезжал мимо института. Сверкающий стеклами подъезд и зеленые листья. Подъезд был похож на ректора – сияющие очки без оправы и зеленые листья в стакане на письменном столе с пузатыми ножками.

В тот день все началось с того, что ректор ему сказал: «Виктор, кафедра хочет вас опять на полигон отправить. Я против, пора вам приступать к диплому». Ректор всегда звал его Виктор, а не Витька, как остальные, Витя, Витька, Витек. Когда он вышел от ректора, был перерыв между лекциями, и он попал в толпу, и торчал столбом во все свои метр девяносто, и его расспрашивали, как у него с дипломом: «Витек, как с дипломом, неужели они тебя опять на полигон упекут?..»

Он тогда уже был хорошим испытателем, и в договор входило не только преподавать автодело, но и испытывать новые марки на полигоне. В общем, он тогда машинами мог пользоваться любыми – и нашими, и иномарками. И рост подходящий.

«Витек, ты в библиотеку ходил?» Ему было некогда, он не ходил, ребята шум подняли. Он сначала не понял почему, а потом вон что выяснилось: «Ты новую лаборантку видел? Первый день работает». Ну, это другое дело. «Куколка?» – «Нет. Не куколка. Дикая женщина из тундры». У дверей библиотеки хохотали парни. «Я ее спрашиваю: до которого часа библиотека работает? А она окидывает меня взглядом и говорит: „И ня думай, и ня мячтай“». Он вошел в библиотеку, какая-то женщина стояла к нему спиной. Крупная, волосы завиты бестолково. Она накидывала платок. Когда она оглянулась, оказалось, красавица. Веки тяжелые, смотрит не на тебя, а в себя. Он тогда разозлился и сказал: «Да я и не мячтаю, не мячтаю…» А она улыбнулась, как солнышко, – ей же года двадцать два, не больше, она просто крупная и прическа простая. «Это я нарочно, – сказала она. – Чтоб отлипали». Смешно ему стало, и – ну просто сил никаких нет, до чего она ему понравилась. «Ничего, я освоюсь», – сказала она. «Да уж освоитесь», – сказал он. Тайна в ней была. Когда смотрела неподвижно, были заметны деревенские сережки – золотые капельки, мамин подарок, омут, бор дремучий, ожидание, а когда улыбалась – откуда бралась эта радость, эта насмешка, как будто на свете только и есть что грибной дождь, бант в косе и запах травы. А когда опускала глаза вниз – ну, это было самое трудное, потому что тогда можно было ее разглядывать безнаказанно, и от этого дух захватывало. Знала Глаша, какая она? Конечно знала. Такую не придумаешь, надо родиться такой, как пашня и как радуга над пашней, как старина и как морзянка в эфире – SOS! SOS! SOS!.. Не забывайте основы, основы жизни, не забывайте, человек сложнее мотора, – как в старой песне, помните: «По зелёной, зе’леной, зелено’й траве» – три ударения в трех местах, и три слова становятся разными. Все в ней было намешано: сила и слабость, достоверность и притворство, только одного не было – вранья.

Он оставил у заводских ворот свой «похоронный» МАЗ и пошел выписывать пропуск на территорию.

Юраша вытащил термос и глотнул кофе с ванилью, ну и еще с чем-то. Они с Витькой вместе служили срочную, вместе работали в такси, потом испытателями. Только Витька институт кончал, а Юраша учиться не пошел – он и так умный.

Вышел Витька с пропуском, и они въехали на заводской двор… «…Когда она по подоконникам ходила, – сказал Юраша, – помните? Или как она в газетном колпаке чарльстон отплясывала босиком на мокром полу… Ясно же было, как должна выглядеть хорошая жизнь… Откуда такая девка могла в ихней глухомани родиться, голубая кровь… Один Бог знает». – «Или черт», – сказал Витька. Но это все потом было. Как раз перед тем, как все начало рушиться и вот к чему привело.

Но все это потом было – и подоконник, и чарльстон на сыром полу, и две сливы за три копейки, а тогда, после библиотеки, они с Глашей вышли вместе, и она увидела «тойоту», на которой тогда катал Витька. «Садись, подвезу», – сказал он. Тут они поехали, и Витьку вдруг понесло. Стал рассказывать, как мать схоронил, лежала в параличе три года, а он в такси пилил. Отец, майор, погиб в сорок первом, а брат еще учился. Потом маму схоронили. Брат женился. Вот и все. «Ты думаешь, я хуже ваших – городских? – сказала она. – Я быстро освоюсь». Она осваивалась с такой скоростью, что только скаты меняй. Она в своей тьмутаракани за семидесятой параллелью жила, училась, потом заочно училась, потом по телевизору увидела передачу из этого города – стекло, бетон, вечный огонь героям Гражданской войны, памятник погибшим студентам в Отечественную войну у здания института, – собрала вещички и «Мама, я не могу иначе» – записку на стол, выскочила в морозную ночь, там фары грузовиков с никелем, подняла руку, головная машина затормозила, и вот она уже стоит с чемоданом на тех ступенях почтамта, откуда диктор передачу вел, можно сказать, прямо в телевизор влезла. И вот теперь пятый курс, лаборантка в научной библиотеке, диплом будет защищать в городе. «Я не хуже городских», – а у самой сердце екает: «А вдруг лучше?» – «Жалко мне тебя», – сказал он. «Почему это?» – «Чересчур красивая».

Пришел Юраша и сказал: колонна моторы глушит, Дед в управлении топчется. Пал Палыч – на складе, Анка с механиками – в универмаг за мохерами и пластинками, Киракос и Володя – на рынок за зеленью и баранину выбирать: вечером будет сооружен плов-гигант…

Он в нее влюбился сразу, а она в него постепенно, когда одежду нашла по себе и додумалась до правильной прически.

Она привезла с собой новое совсем платье. А надела в городе, оно ей тесное – выросла, а тут у Веры Иванны день рождения. В чем идти к Вере Иванне? В чем попало не пойдешь, она в городе живет двадцать лет, квартира трехкомнатная. Сорок два года подружке маминой, а как натянет чулок тонкий на полную ногу и бархатное платье с вырезом, все девочки – серые перепелочки, а она – лебедь, подружка