Читать книгу - "Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900 - Василий Элинархович Молодяков"

географов своего времени как автор теории «цивилизации великих исторических рек», но и участвовал в борьбе Джузеппе Гарибальди за объединение Италии, а затем сблизился с Михаилом Бакуниным и Карлом Марксом, вошел в анархистскую секцию Международного товарищества рабочих (Первый Интернационал) и в итоге стал политическим эмигрантом. Преследования оппозиционно настроенных людей, даже не принимавших участия в антиправительственной деятельности, которыми было отмечено царствование Александра III, повлияли и на судьбу Ильи Ильича.

Нет, он не стал эмигрантом, как брат, но после разгрома «Народной воли» в 1881 году ушел из Новороссийского университета и на время уехал в Италию, а в 1888 году принял приглашение Пастера переехать во Францию для работы в его только что созданном бактериологическом институте. Главной причиной было то, что в Одессе чиновники стали чинить препятствия работе бактериологической станции. Сыграла свою негативную роль и пресса: безответственные газетчики, объединившись с ретроградами от медицины, стали упрекать сменившего специальность Мечникова в шарлатанстве и корили его отсутствием базового врачебного образования. С той же самой травлей сталкивался и Пастер, поскольку не все прививки по его методу оказались удачными: многие были сделаны слишком поздно.

Впервые ученые лично встретились осенью 1887 года. Вот как описал этот исторический день Илья Ильич, обладавший незаурядным литературным талантом:

Луи Пастер. 1895

«Придя в маленькую лабораторию барака, расположенного в Латинском квартале Парижа (на улице Воклена), наскоро устроенного для предохранительных прививок против бешенства, я увидел дряхлого старика (Пастеру было 65 лет. — В. М.) небольшого роста с полупарализованной левой половиной тела, с проницательными серыми глазами, с седыми усами и бородой, в черной ермолке, покрывавшей коротко остриженные волосы с проседью. Поверх пиджака на нем была надета широкая пелеринка. Болезненно бледный цвет лица и утомленный вид подсказали мне, что я имею дело с человеком, которому осталось жить недолгие годы, быть может, лишь несколько месяцев. Пастер принял меня очень радушно и тотчас заговорил об особенно интересовавшем меня вопросе — о борьбе организма против микробов. „В то время как мои молодые сотрудники очень скептически отнеслись к вашей теории, — сказал он мне, — я сразу стал на вашу сторону, так как я давно был поражен зрелищем борьбы между различными микроскопическими существами, которых мне случалось наблюдать. Я думаю, что вы попали на верную дорогу“. Поглощенный вопросом о предохранительных прививках против бешенства, которые тогда еще находились в первой стадии практического применения, Пастер вскоре заговорил о них и повел меня присутствовать при их выполнении. Он останавливался на малейших подробностях, отчаивался при малейшей неудаче, утешал детей, плакавших от боли, причиняемой впрыскиванием, совал им в руки медные деньги и конфеты. Легко было видеть, что Пастер всем существом своим предан делу и что страстность его натуры не уменьшилась с годами».

Тем не менее силы великого ученого были на исходе, и он решил посвятить остаток жизни тому, чтобы сделанное им не пропало. «Выработка способа предохранения от бешенства была последней законченной работой Пастера. Хотя он при исполнении ее и пользовался сотрудничеством такого мастера, как доктор (Эмиль. — В. М.) Ру, но не подлежит сомнению, что гениальность Пастера сказалась и в этой лебединой его песне. Ру уверял меня (Мечникова. — В. М.), что без постоянного участия Пастера, направлявшего и воодушевлявшего своих учеников, они никогда не дошли бы до тех результатов, которые были ими достигнуты».

Для закрепления сделанного ученый добился создания в Париже особого института, в котором под одной крышей должны были находиться научно-исследовательский центр, диспансер для проведения прививок против бешенства и учебное заведение. «Пастер не отличался большой практичностью, — вспоминал Мечников, — и потому неудивительно, что организация этого учреждения была далека от совершенства». Мешали староверы от науки, просто не понимавшие содержания его открытий. Мешали завистники и конкуренты, называвшие гениального новатора шарлатаном и распространявшие списки тех, кого не спасли его прививки. Мешали бюрократы, с требованиями которых независимый нрав ученого отказывался мириться. Мешали политические противники: к концу жизни бывший революционер стал чуть ли не монархистом, что в условиях Третьей республики было не лучшей рекомендацией.

«Все это в конце концов привело к тому, — продолжал Илья Ильич, сам знавший подобные гонения не понаслышке, — что город отказался уступить в дар участок земли, вследствие чего последний пришлось купить за наличные деньги, что значительно уменьшило средства зарождающегося учреждения. Постройка института была задумана в слишком больших размерах, вследствие чего, когда он был закончен в 1889 году, осталось лишь очень немного денег из подписной суммы на его содержание. Отсюда заботы Пастера о приискании новых источников доходов, заботы, которые немало отравляли последние годы его жизни. Хлопоты по делу предохранительных прививок и заботы о будущности института и особенно расстроенное здоровье привели к тому, что Пастер должен был навсегда отказаться от научной деятельности… и стал сильно грустить. Он чувствовал, что не выполнил всего того, что ему хотелось еще совершить, и эта неудовлетворенность мучила его. Напрасно мы убеждали его, что он сделал так много для науки и человечества, что со спокойной совестью может почить на лаврах. Все это нисколько не удовлетворяло его ненасытной потребности к делу, которое стало его второй натурой». Поэтому летом 1888 года он уговорил русского коллегу и единомышленника поступить на постоянную работу в институт в качестве руководителя исследовательского центра, или, как сейчас бы сказали, заместителя директора по науке.

Сорокадвухлетний Мечников без колебаний согласился. Примерно в то же время и примерно тем же его пытался соблазнить принц Александр Петрович Ольденбургский, член дома Романовых, но Илья Ильич не хотел зависеть от возможных капризов царственного спонсора и не поддался даже на уговоры Гамалеи. В конце концов он был первым, кого Пастер официально пригласил в только что созданный институт. Доктор Ру позже писал Мечникову: «Пастер встретил вас с распростертыми объятиями — ведь вы принесли ему не более и не менее, как доктрину иммунитета». Русский ученый получил возможность для длительной и спокойной работы, в которой не зависел ни от каких властей, рядом с коллегами-единомышленниками и если не под руководством, то вблизи человека, к которому относился с благоговением. Илья Ильич не закрывал глаза на несимпатичные ему черты пожилого мэтра — любовь к орденам, почестям и юбилеям, ненависть к немцам, распространявшуюся на немецких ученых (этого Мечников категорически не понимал и не принимал), монархические симпатии, правда, личного, а не общественного характера (Наполеон III благоволил Пастеру). Однако сделал в своих мемуарах категорический вывод: «У Пастера, разумеется, как и у всех на свете, были свои слабости, но не подлежит сомнению, что помимо огромного