Читать книгу - "Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева"

Импрессионистические трактовки затронули самые разные виды творчества, нашли яркие проявления в отечественной скульптуре рубежа XIX–XX веков: А. Голубкиной, А. Матвеева, П. Трубецкого, С. Эрьзи. Скульптурные работы С. Конёнкова также не были лишены импрессионистических влияний. Об отголосках импрессионизма в поэзии и прозе в тот же период свидетельствовали некоторые произведения К. Бальмонта, И. Бунина, А. Чехова; в театральной сфере – Ф. Комиссаржевского; в свободном танце А. Дункан, в постановочной хореографии М. Фокина, а также К. Голейзовского, недолго учившегося живописи и рисунку частным образом у М. Врубеля, также прибегавшего к импрессионистической манере в живописи. Эстетике импрессионизма в музыке не были чужды С. Василенко, А. Лядов, С. Рахманинов, В. Ребиков, А. Скрябин, И. Стравинский и Н. Черепнин. При всей индивидуальности их почерка, при всех контрастах темпераментов и мировоззрений через увлечение импрессионистическим восприятием проходил каждый из перечисленных авторов. Как правило, они работали быстро, этюдно, намеренно non-finito (прием незаконченности), используя особый подход в искусстве, известный со времен Ренессанса в приложении к созданиям Микеланджело и Леонардо да Винчи, актуальный и столетия спустя, и ныне. Столь разные авторы контрастными средствами выразительности считали необходимым решать одни и те же творческие задачи: передавать сиюминутность впечатления, состояние или движение мгновения, стремились сохранять намеренную незавершенность работ через подвижную, словно дышащую поверхность, в глине, гипсе, даже в дереве имитируя пальцами или стеком раздельный мазок. В частности, становление «русского импрессионизма» неотделимо от достижений Московского училища живописи, ваяния и зодчества, из стен которого вышли многие авторы, причастные национальным традициям, но и ведущие «диалог» с западноевропейским и мировым искусством.

Но все же наиболее сильное печатление, даже по сравнению с Францией, на молодого скульптора произвела Италия. Будучи переполнен яркими впечатлениями от поездки, столь значимой для каждого, а тем более для человека искусства, Сергей Конёнков вспоминал о них живо и эмоционально:

«Еще не успел я оставить стены училища, как вместе с художником Константином Клодтом на средства, завещанные Павлом Михайловичем Третьяковым, был послан за границу.

Быстро промелькнули Дрезден, Париж. Мы побывали в Риме, Флоренции, Генуе, Милане, Венеции, Неаполе. Совершили “паломничество” на развалины Помпеи.

Здесь я постигал величие и блеск минувших веков, тайны скульптурного резца и чудо кисти.

Образы дивной красоты Италии покорили меня навсегда. Я полюбил ее темпераментных людей. Латынь, которую я изучал еще в рославльской прогимназии, помогла мне кое-как освоить итальянский язык.

Великие сыны Италии Галилей и Колумб, Данте и Микеланджело совершили великие открытия как в небе, так и на земле, в высоте поэзии и искусства.

Каждый народ отдаст другому сердце своих гениев.

Меня всегда поражал природный художественный инстинкт талантливого итальянского народа.

Я считаю, что художникам и скульпторам необходимо хоть раз в жизни подышать воздухом Италии, так насыщенным искусством.

Быстро пролетел год, проведенный в Италии. Я не только путешествовал, но и работал в Риме, где снял студию.

С высот Капитолия я встречал восход солнца, но и в “вечном городе” думал думу о родной деревне.

Как ни увлекался я “антиками”, меня звали к себе другие образы»[102].

Со слов скульптора Глаголь так подводил итоги первой зарубежной поездки Конёнкова:

«Италия сразу очаровала художника, и даже сейчас, рассказывая об этих первых своих впечатлениях, не может он сдержать волнения: ослепительное солнце, пышная растительность, изобилие цветов и простодушие населения, все показалось здесь художнику чем-то влекущим и близким. Целый месяц прожил он в Милане, затем переехал в Рим и даже нанял здесь студию. Вынесенное из прогимназии знакомство с латинским языком помогло выучиться кое-как говорить по-итальянски, и скоро Конёнков знакомится здесь уже не только с музеями и городской жизнью. Впоследствии изысканы и высланы были им еще по 400 р. добавочных. Посетили 22 итальянские деревни, и с каждою неделею Италия все больше стала притягивать скульптора к себе. Съездил он из Рима в Неаполь, воспользовался каким-то паломничеством, побывал в Помпее, затем снова вернулся в Рим, оттуда во Флоренцию, Болонью, Турин, Венецию и, проведя почти целый год за границей, возвратился наконец в Москву.

Впечатления, вывезенные им из-за границы, были очень богаты и значительны, но любопытно, что глубокое впечатление на него произвели все-таки не современники, а только античная музейная скульптура и все тот же Микеланджело.

“Этот гений скульптуры все время казался мне каким-то чудом, возродившимся художником античного мира”, – говорит Конёнков; “среди окружающего его христианского искусства он один остается великим язычником и вносит в него свою совершенно особую струю, которая и до сих пор еще не развернулась во всю свою мощь и силу”»[103].

Вероятно, вскоре после возвращения из заграничного путешествия, обращаясь к искусству графики, молодой художник, тосковавший по близким людям и родной земле, поспешил прикоснуться к образам своей малой родины, а потому исполнил рисунки «Дядя Захар Терентьевич» и «Татьяна Максимовна». Подобно ему и другие отечественные мастера искусства, в частности В. Васнецов, К. Коровин, М. Нестеров, С. Эрьзя, обращались к национальным истокам, будучи за рубежом. Под влиянием множества европейских впечатлений, которым с течением времени Конёнков дал собственную оценку, он исполнил скульптурный образ «Мыслитель» и статую «Камнебоец», принесшую ему большую серебряную медаль Московского училища живописи, ваяния и зодчества.

Вернувшись из-за рубежа, во многом под влиянием посещения мастерской Огюста Родена, Сергей Конёнков впервые в своем творчестве перевел «Камнебойца» из глины сначала в гипс, а затем отлил в бронзе. Таков был заключительный этап работы, а начиналась она в его родных Караковичах, где молодой скульптор решил работать над столь значимым для него произведением, а близкие, прежде всего отец, чем могли помогали ему.

О работе над этой скульптурой, восходящей к традициям критического реализма, композициям художников-передвижников в живописи, графике и скульптуре, сам Конёнков рассказывал:

«Вернувшись из Италии, я все лето провел в Караковичах, где соорудил себе импровизированную студию из сарая; часть крыши разобрал, а стены выкрасил белой краской.

В нескольких километрах от нашей деревни проходило Московско-Варшавское шоссе. Я часто наблюдал там, как на дороге артельщики дробили камни. Они работали по многу часов, не разгибая спины. Их ноги были обмотаны тряпками. За свой тяжелый труд они получали гроши.

С одним из них я сразу подружился. Это был русский рабочий Иван Куприн. Он приходил ко мне в сарай и много рассказывал о своей судьбе. Меня поражала его мудрость. Только у человека, истомленного трудом, могли быть такие нахмуренные брови. Настоящий Лев Толстой из народа…

Вскоре он стал моим натурщиком. Ивана Михайловича Куприна я также отношу к числу своих учителей. Он учил меня жить, учил ненавидеть несправедливость и презирать тунеядцев.

За свою жизнь Иван Куприн полностью испил горькую чашу нужды. Безземельный крестьянин, он добывал себе пропитание, работая то в шахтах, то на земляных работах. Но тяжелый подневольный труд не сломил