Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

— бесконечная река таких же слепых слуг. Колонна без начала и конца, тяжело шагающая в такт монотонному глухому удару.

По бокам — непробиваемая стена из мёртвой плоти.

А впереди — он. Учётчик.

Бить его некуда. Прятаться не от чего — он нас уже давно посчитал, взвесил и выписал счёт. Бежать незачем — он просто дождётся. Умение ждать было его сутью, его единственным ремеслом. Он стоял тут на переправе тысячу лет, считал и ждал, ждал и считал. У него в запасе была вечность. У нас — только фляга с водой на самом дне.

Бить нечем. Прятаться бессмысленно. Бежать некуда.

Оставалось платить.

— Сандра, — сказал я хрипло, не поворачивая головы, не смея отвести взгляд от птичьего клюва. Голос скрипел, пересохший от бешено колотящегося в груди сердца и скрипящего на зубах песка. — Что он такое? Ты его слышишь?

Она молчала. Молчала так долго, что ожидание стало тягучим, густым, как чёрная смола. Я спиной чувствовал, как она замерла, вцепившись тонкими пальцами в мою изодранную куртку. Как она вытянулась в струну, пытаясь вслушаться в того, у кого нет ни стука сердца, ни дыхания, ни малейшего шороха шагов. В абсолютную, звенящую тишину. В пустое место, которое ровным голосом требует дань.

— Я его не слышу, — наконец прошептала она. Голос у неё дрожал, был тонкий, ломкий, словно натянутая нить. — Совсем. Абсолютно глухо. Как тот чёрный подол. Но… Марк…

Она запнулась, судорожно переводя дыхание.

— Дай мне поглядеть. Я вызову. Я погляжу, что именно он берёт. Взвешу его суть.

— Цена, — отрезал я глухо, словно камнем припечатал.

Я знал её цену. Знал, чем она расплачивается за свой зрячий сон. Глухота. Она потеряет слух на сотню тяжёлых вдохов, а то и на две. Останется беззащитной, отрезанной от мира, замкнутой в немой раковине в месте, где каждый шорох — это граница между жизнью и смертью. В месте, где звук крадущейся твари нужно услышать за десять шагов, иначе лишишься головы.

— Знаю, — ответила она коротко, без малейшей жалобы или дрожи. Словно бросила медную монету на прилавок кабака. — Молчи. И считай за меня.

Её тонкие пальцы до хруста впились мне в левое плечо, чтобы не упасть, и она ушла в свой сон. Прямо там, на ногах, повиснув на мне мёртвым, тяжёлым грузом, отключившись от реальности.

* * *

Раз. Два. Три. Четыре.

Я считал её неровные вдохи про себя и изо всех сил держал её обмякшее тело, перенеся весь свой вес на здоровую ногу. Тяжёлый бронзовый кхопеш всё так же неумолимо тянул правую руку к земле, левой я крепко прижимал Сандру к себе. От неё пахло пылью, кислым потом и глубоко въевшимся в кожу страхом.

А учётчик смотрел на мою грудь.

Терпеливо. Бесстрастно. Ему некуда было спешить. У него не было смен, не было начальства с секундомером, не было расписания, по которому нужно отчитываться. Он стоял тут тысячелетиями, вслушиваясь в стук колотушки, и если нужно, простоит ещё столько же, ожидая, пока я созрею и отдам плату.

Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Сердце Сандры отчаянно колотилось о мои рёбра, пробиваясь сквозь ткань. Оно частило, сбивалось с ритма, билось как птица, запертая в тесной клетке и ломающая крылья о прутья. Я стиснул зубы так, что заскрипела челюсть. Раньше она выныривала из своих видений быстрее. Намного быстрее. Видать, то, что она сейчас пыталась разглядеть в своём вязком, слепом сне, совершенно не желало показываться. Будто она вглядывалась в мелкий, давно стёртый почерк в кромешной, непроглядной темноте, вытягивая крупицы страшной правды из самой пустоты.

Двадцать. Тридцать.

Мышцы спины заныли, натянувшись как тросы, готовые в любой момент свестись судорогой. Раненый бок пульсировал тупой, горячей болью в такт каждому удару колотящегося сердца. Я чувствовал, как свежая кровь снова потекла по штанине, собираясь в липкую лужицу у края ботинка.

Я стоял и считал, считал вдохи как заведённый, чтобы не сорваться самому, не заорать, не ударить снова клинком в пустоту.

Один раз учётчик едва заметно, на какой-то жалкий дюйм, склонил свою костяную, птичью голову набок. Он обвёл нас троих своим невидимым считающим чутьём. Словно прикидывал наперёд: эти тоже когда-нибудь устанут. Когда-нибудь они тоже сдадутся, лягут на чьи-то мохнатые руки, закроют глаза и поплывут мимо него по этой чёрной реке забвения. И тогда он их тоже сосчитает. И аккуратно впишет в каменную книгу. И сотрёт.

Всех вписывают. Рано или поздно, от него не уйдёт никто. И он это знал.

На сорок втором вдохе Сандра дёрнулась всем телом, словно от удара током. Судорожно втянула спёртый воздух с громким, свистящим хрипом и вывалилась в реальность.

Её всегда выбрасывало так — рывком, страшно, словно тонущего человека в последнюю, критическую секунду вытягивали за волосы из глубокой, тёмной ледяной воды. Она навалилась на меня, бледная, серая как зола, насквозь мокрая от ледяного пота. И абсолютно оглохшая.

— Я видела, — выдохнула она громко. Слишком громко, потому что не слышала саму себя и не могла контролировать голос. — Он берёт не кровь. Не воду. Не твои годы. Он берёт имя.

Она сглотнула, вцепившись в грубую ткань моей рубахи побелевшими от напряжения пальцами.

— Берёшь шнурок. Снимаешь жестяной номер. Кладёшь ему туда, на табличку. И человека, чей это номер… его больше нет. Он не убит. Это хуже, Марк. Его никогда не было. Ты сам забудешь, что он жил на свете. И мир забудет. Запись выцветет, сотрётся в пыль. Я видела пустую строку там, где секунду назад было имя.

Она замолчала, тяжело, загнанно дыша.

А я стоял, замерев, и слушал, как глубоко внутри меня, под самыми рёбрами, медленно и неотвратимо расползается могильный холод.

Я уже всё понял. Ещё пока она произносила самые первые слова, я понял до конца, нутром, тем самым животным приютским чутьём, которым сироты безошибочно узнают самую скверную, безвыходную дрянь.

Это была работа подола.

Та самая страшная, вторая, абсолютная смерть. Смерть, от которой я бежал как проклятый, волоча девчонок за собой по чёрному песку, заставляя их идти строго след в след, и ожесточённо затаптывая их следы своими сапогами. Всё ради того, чтобы подол не сожрал их память. Стереть человека так, чтобы от него не осталось ни царапины, ни тени, ни единого вздоха. Вычеркнуть отовсюду — из камня, из ткани мира, из живых голов.

Но подол делал это сам. Он жрал насильно, как голодная, тупая хищная тварь, а я от него прятался, огрызался и убегал.

А тут мне предлагали сделать