Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

имевших традицию, но, как думал директор, явно не имевших истории, стеклянное кафе при дороге, модерновое для этих мест, застывшая стройка какого-то несостоявшегося завода и сушь, тишь и шепот камыша. Облака до горизонта.

– Ладно, – сказал директор сам себе. – Немножко увольнений для начала и много кирпича, бетона, самосвалов, железных конструкций, приезжих людей, новых замыслов в русле генерального плана и ритм, ритм.

Полтора института позади, все мальчишеские увлечения второй половины века, неудачная женитьба на чьей-то дочери и опыт практической работы в развивающихся странах. Война знакома по кинофильмам и периодической печати, грехов еще нет, энергии – на две биографии. На дне души – болевая точка, ну а с другой стороны, может быть, без любви-то и лучше.

– Ладно, – сказал директор. – Ладно. В конце концов, речка здесь есть. Построю катер со стационарным мотором, камыши надо будет убрать, а русло выпрямим – соберем энтузиастов и русло выправим. Новое место, новая жизнь, и я хочу здесь остаться директором завода, который я сам построю, мне это твердо обещали. К черту болевые точки! Все заново. Все от нуля. И еще: запретить костры на берегу, опасно в пожарном отношении. Хватит захолустья, хватит безалаберности. Все заново. Все от нуля.

Но он не знал, тогда еще не знал, что в этом городке живет дикая женщина по прозвищу Минога и что в прошлое воскресенье на реке убили человека.

Где-то хлопнула форточка, лязгнуло и рассыпалось стекло.

Место действия здесь тихое, безветренное, окна маленькие, но стекла везде стекла.

Потом Сулин рассказывал:

– Захожу я к Миноге…

…Незначительный Сулин вошел в комнату и посмотрел на стоявший на табуретках пыльный гроб, которому он не удивился.

– Ваську убили, – сказал он.

Минога запахнула халат:

– Месяц кончается, а машины не приходили.

– Ваську убили, слышь?

– Да мне какое дело! – сказала Минога. – Мне на это дело начхать. Я говорю, месяц кончается, а машины на стройку не приходили.

– Придут, – сказал Сулин.

– А за что убили? – спросила Минога.

– А за мотоцикл.

– Я Зинуле говорила – не давай ему мотоцикл покупать, – сказала Минога и, высунув ногу из халата, маникюрным лаком поставила выше колена розовую точку – чтобы чулок дальше не побежал.

– Придут, – сказал незначительный Сулин.

– А?

– Придут, говорю, машины, не может быть, чтобы не пришли… Новый директор приехал. В магазин шифер привезли, слыхала?

– Не за мотоцикл его убили, – сказала Минога. – А за попа. Ясно?

– Это все знают.

– Ну, иди…

– А ты?

– Я поплачу, – сказала она.

Сулин ушел. Минога открыла немецкий сервант, новый, полированный, и справа, в углу, где столовые приборы, нащупала нож-финку с наборной ручкой – плексиглас, алюминий и медь – пестрые кольца. Потрогала лезвие крашеным ногтем – не затупилось острие. Она подошла к подоконнику и, отворив створку, кинула нож в окно. Раздался плеск, и нож блесной ушел в речку с камышовыми берегами, которая там, внизу, бежала и бежала по своим делам, помаленьку становясь полноводной от собственных притоков.

– Ну, Вася… – сказала Минога. – Счеты кончены…

Она проглотила комок горечи, и еще не понимала ничего в своей жизни, и закрыла окно.

По улице загрохотали телеги, и снова вошел Сулин.

– Аверьяновские покатили. На шестнадцати телегах. Похоже, правда будут строить, – сказала Минога.

– Язва ты, понятно? – спросил Сулин, тяжело дыша. – Вся твоя жизнь такая… Один я знаю, кто ты есть…

– Знаешь – помалкивай, – сказала она.

– Ничего, – сказал Сулин. – Инспектор приедет – он тебя разберет. Он тебя керосином промоет.

– Много ты знаешь… Кто я есть, тебе и знать не положено, – с силой сказала Минога первые громкие слова за это утро. – Я этому городу пьяная Богородица, понял?! – И снова крикнула: – Я глазом своим ясным поведу, и тебя нет – понял?!

– Ты что? Ты что? – сказал Сулин незначительные слова и стал уходить спиной к двери.

Она было подошла к нему объяснить, кто он есть, чьи муки горше и козырь старше, но тут на улице пролился молодой женский голос, который пел песню: «А мне мама, а мне мама целоваться не велит», – и они сразу застыли, потому что сообразили, кто поет, и Минога пригладила волосы.

И Сулин пригладил дыбом стоящие светлые волосы, единственную свою примету на этой земле, тяготеющей к стандартам.

– Аичка приехала? – спросил он.

– Иди… Иди… – ответила Минога, и он опять ушел.

Она стала метаться по комнате, она стала прихорашиваться перед зеркалом. Она схватила две авоськи пустых бутылок и, оглянувшись на пыльный гроб, подбежала, приподняла крышку и кинула их в грохочущую домовину, так и не дождавшуюся своего покойника.

Аичка вошла в дверь и смотрела на суету, и лицо у нее было такое же удивленное, как там, на шоссе, когда она разглядывала чехарду.

– Следователь приезжал? – спросила она.

– Аичка!

Они кинулись друг к другу и обнялись.

– Ну что ты… – Аичка погладила ее по волосам. – Тетя, что ты?

– Солнышко мое ненаглядное, незапятнанное, незакатное…

– Тетя Дуся, следователь приедет, не бойся…

– Я никого не боюсь… – сказала Минога. – Герра Зибеля не боялась, партизанских батьков не боялась, Ваську не боялась… Никого, кроме тебя, не боюсь, Аичка – синие глазки.

– Тетя… хоть бы кто знал, что ты ласковая…

Минога отдышалась и села на стул.

– Аичка, ты попа помнишь?.. Ты маленькая была, я рассказывала.

– Помню.

– Это Васька попа убил…

– Нет! – крикнула Аичка.

– Я дозналась… – сказала Минога.

Она подошла к табуретке, на которой стоял пыльный гроб, и ногой опрокинула его на пол; гроб рухнул, и бутылки грохотали, вываливаясь.

– Тетя!

– Для Васьки гроб ладила… Обойдется… – сказала она с ненавистью. – Мураши тело сгложут… Ветер кости подсушит.

– Пришли… – испуганно сказала девушка и совсем стала беленькая и седая, как козленочек.

Топот ног в сенях, топот ног в комнате, и Минога подняла голову. Ясно – милиционер с понятыми и, конечно, Сулин. А также Сергей Иванович.

– Она? – утвердительно спросил милиционер и кивнул на Миногу.

– Ага, – сказал Сулин, выполняя обряд.

Минога встала со стула, сняла с вешалки плащ-болонью и, как есть в стеганом халате, пошла к дверям. Она отстранила милиционера и сказала:

– Пропусти, сопливец…

– Ответишь! – сурово пообещал милиционер.

– Брось… Ответила… – сказала она.

И вышла.

– Ну, граждане… – сказал милиционер. – Как вы ее терпите, лохматую?.. Моя бы воля…

– Да ведь не твоя воля, – сказал Сергей Иванович. – А она город спасла.

Господи, духота какая! Как будто тебя сунули головой в заношенный валенок.

Все потянулись на воздух.

На заборе сидела ворона и держала во рту кусок сыра, который ей, видимо, послал бог.

Ну, стало быть, Сергей Иванович вошел в стеклянное кафе-трактир при дороге – островок цивилизации.

Сергей Иванович сел за столик, рядом возникла официантка Соня – передник, блокнот, карандаш на веревочке, бюст – все как у людей.

– Что будем кушать, Сергей Иваныч? Холодец есть, хек жареный,