Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

из хорошего дома с паркетными полами и слугами, поначалу и не ждал вовсе. Я думал, она сломается первой.

Раньше её колдовской свет был только глухой обороной. Тупым, слепым щитом, дрожащим белым маяком. Кругом, в котором можно было стоять, прижавшись спинами, стучать зубами от холода и страха и надеяться, что тварь не прорвётся сквозь границу. Она поднимала его и держала обеими худыми руками, тратя себя до серого, пергаментного лица, до кровавого пота, до глубокого обморока. А теперь…

Я сам видел это своими глазами. Однажды на нас из-за каменистой гряды без единого звука вывалился шакал-переросток. Матёрый, с плешивыми боками, покрытый шрамами, чёрный, как сама первородная ночь, вдвое больше и шире тех тощих ублюдков, что кружили за нами раньше. Он прыгнул с места, как сжатая пружина, метя мне прямо в беззащитное горло. И Ариана не стала городить свой привычный спасительный круг. Не стала отступать за мою спину, ища защиты.

Она просто ударила.

Свет сорвался с её раскрытой, обращённой к зверю ладони не широким куполом, а узким, злым, невероятно плотным копьём. Белая, раскалённая до синевы, слепящая спица прошила плотную темноту с влажным, мерзким треском и вошла летящей твари прямо в левый бок, пробивая рёбра.

В нос немедленно шибануло густым запахом горелой гнили, палёной шерсти и озона. Тварь тьмы, слепленная из местной черноты, злобы и голода, от прямого, концентрированного света горит жарко и страшно, как сухой мох от удачно брошенного в него уголька. Шакал заверещал. Редчайший случай — эти твари от природы абсолютно беззвучны, подыхают молча, лишь хрипят пузырями. Но тут его проняло до самых кишок. Он крутанулся в воздухе, смешно суча лапами, ломая свой смертоносный прыжок, и грузно рухнул на песок, катаясь и пытаясь сбить с себя белое пламя.

И в этот самый миг я уже был сбоку. В его слепой зоне, там, куда он физически не мог дотянуться щёлкающими зубами. Я шагнул с коротким подворотом стопы, упёрся пяткой в камень и вошёл широким резцом туда, куда за секунду до этого Сандра бросила шёпотом: «Выше, в загривок, там мягко».

Чисто. Мой резец раздвинул шейные позвонки твари с тошным хрустом, от которого ощутимо отдало в локоть и плечо. Тварь дёрнулась в последний, агональный раз и мгновенно, как по волшебству, осыпалась крупным чёрным песком. И этот песок, как всегда, пополз ко мне, впитываясь в кожу, гася мой бесконечный, проклятый долг перед изнанкой.

Свет Арианы ставит метку и слепит. Сандра даёт точную наводку. Я ставлю кровавую точку. Идеально.

— Хорошо вышло, — сказала тогда Ариана, тяжело, со свистом дыша и глядя на осыпающуюся горстку праха. И в её сорванном, хриплом от жажды голосе звякнула совершенно незнакомая мне нотка. Не радость спасения. Настоящая гордость. Дочка опального дома, которую все вокруг, включая меня самого, считали обузой, порченой, лишним ртом, впервые в жизни делала что-то, за что ей было не стыдно. Била врага сама, а не пряталась за чужую спину в ожидании конца.

— Нормально, — согласился я, вытирая липкий резец о штанину и стараясь не выдать удивления. — Только копьём своим в следующий раз целься чуть-чуть ниже. Ты в бок бьёшь, площадь большая, зверь мечется от боли. А надо под лопатку, в сердце, если оно у них есть. Тогда он меньше дёргается — и мне проще достать чисто, с одного удара. И не жги дотла, шкуру попортишь, а за неё тоже платят.

Она кивнула с такой деловитой, взрослой серьёзностью на грязном лице, что я едва не рассмеялся, если бы губы не потрескались до крови.

А Сандра… Сандра в эти дни научилась звать свои видения сама. По своей собственной воле.

Это было страшнее всего и обходилось нам дороже всего остального. Раньше зрячие сны приходили к ней, когда хотели. Валили девчонку с ног без спроса, выкручивали тонкие суставы, швыряли лицом в пыль, заставляя биться в конвульсиях и пускать пену. А за эти недели, на глухих, запутанных развилках, где дорога к молниям ветвилась, путалась в скалах и я понятия не имел, куда податься, чтобы мы не свернули шеи, — она брала всё в свои руки.

Она садилась прямо на холодный песок. Скрещивала ноги. Клала худые, исколотые ладони на колени, закрывала свои жуткие слепые бельма и уходила. Сама. Стиснув зубы до скрежета. Она звала нерождённое будущее на помощь, добровольно впуская его в свою голову.

Платила она за это глухотой. Полной, абсолютной, как гранитный камень, глухотой на сотню своих вдохов, а то и на двести — она считала, она всегда всё педантично считала, даже удары собственного сердца. Выныривала из транса серая, как пепел, мокрая от ледяного пота, оглохшая напрочь. Хваталась за мои руки судорожно сжатыми, худыми пальцами, и я вёл её, ставшую на это время такой же беспомощной, как обычный зрячий идиот в кромешной темноте. Вёл шаг за шагом, пока слух не возвращался, пока она не начинала снова вздрагивать от каждого шороха песчинок. Но она приносила из этих добровольных пыток самое важное. То короткий клочок безопасной дороги без капканов, то предупреждение о затаившемся гнезде, то просто тихое, но твёрдое: «Налево, Марк, там грунт твёрже, не провалимся».

Трое калек. Слепая, строгая девчонка, которая слышит за всех троих лучше любой сторожевой собаки. Барышня с порченой кровью, которая безжалостно жжёт тьму со своей ладони. И я — со своей ручной, вечно голодной темнотой в груди и поисковой лозой в кончиках пальцев. По отдельности мы были просто мусором. Обычной отбраковкой. Тем, что приют, мастера и хорошие богатые дома давно списали со счетов и отправили подыхать в пески за ненадобностью. А вместе мы шли через изнанку, как раскалённый нож сквозь старое, прогорклое сало. И я впервые в своей дрянной жизни просыпался без того, чтобы первая мысль в башке была о том, как бы дотянуть до вечера и не сдохнуть от голода или клыков. У нас получалось жить.

И вот это самое сытое, пагубное благополучие меня едва и не угробило.

* * *

Я понял это не сразу, не в ту же секунду. Понял только на одном обыкновенном, дрянном привале, когда по собственной дурости чуть не лишился правой руки.

Мы встали на ночь — то есть на то время, что мы по привычке звали ночью, потому что на изнанке эта чертовщина не кончается никогда. Развели свои обычные, тихие бивачные дела: Ариана притушила свет до тусклого, тёплого уголька, чтобы просто можно было видеть собственные руки и не