Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

бледные, лишенные смысла пятна. По краям обзора, очень неохотно. После большого, тяжёлого накрытия так всегда: измученные глаза отдают свой долг последними и отдают с великой неохотой, словно скряга — золотые монеты.

А потом, без всякого предупреждения, ударила боль.

Весь этот чёртов год, всю проклятую лощину, все эти три дня бесконечного драпа тьма по-тихому, незаметно глушила мне раны. Это была её вторая работа, заодно, побочно — она милосердно глушит всё, что в ней лежит, замораживает нервы. А теперь, схлынув, забрав свою ледяную анестезию, она вернула всё придержанное. Разом. С огромными, грабительскими процентами. Вдвое сильнее.

Одновременно проснулось и заорало дурным голосом всё моё тело. Распаханное широкими когтями бедро пульсировало так, словно туда залили кипяток. Старый, казалось бы, заживший укус на правом предплечье вспыхнул огнём. Нелепо разошедшийся порез на левой руке, который я сделал сам для приманки, заныл. Треснутые ещё в лощине рёбра вонзились в лёгкие. Разбитое в кровь колено просто отказало. Меня скрутило судорогой, сложило пополам. Я ткнулся грязным, потным лбом в холодный песок рядом с тем, что осталось от убитой твари, и какое-то время не мог ни говорить, ни шевелиться. Я просто дышал. Дышал с присвистом сквозь плотно стиснутые зубы, дожидаясь, пока не схлынет первая, самая злая и невыносимая волна агонии.

— Марк! — Это была Сандра. С камня, из далёкого тупика. В её обычно ровном, сухом голосе сейчас звенел неприкрытый, животный ужас. — Марк, отзовись! Я ничего не слышала, тут было глухо, глуше, чем всегда, вообще ни звука, я думала, ты…

— Живой, — с трудом выдавил я, сплёвывая песок, хрустящий на зубах. Слова царапали горло. — Живой я, Сандра. Свет. Ариана, давай свет, только тихонько.

Под сводами зажёгся слабый, неуверенный огонёк. Ариана не утерпела, не стала ждать, подняла фонарь чуть раньше — потратила одно своё маленькое детское чудо, дрожащее на ветру. Бледный, жёлтый свет робко лёг на стены промоины. И на то, что осталось от страшного шакала.

А не осталось, по сути, ничего. Там, где секунду назад я из последних сил держал и проворачивал костяной клинок, там, где хрипела и умирала горячая дыра, теперь лежала бесформенная горка чёрного песка. Мелкого. Сухого. Абсолютно тусклого, не отражающего свет. Это была тьма-материал. Из него тварь была когда-то слеплена, и в него же она бесславно осыпалась после смерти — как всегда осыпаются эти беззвучные, ходячие пародии на жизнь. Глаза погасли самыми последними. Я ещё успел заметить сквозь пелену мутного, размытого зрения, как два жёлтых злобных огонька быстро подёрнулись седой золой, моргнули и сгинули навсегда.

И тогда этот песок пополз ко мне.

Не подгоняемый сквозняком. Сам. Целенаправленно. К моей изодранной, залитой кровью ноге, к порезу на руке — на свежее, горячее красное. Тонкими, струящимися змейками, прямо через весь песок промоины, он тёк к моей пролитой крови. Он льнул к ней, втягивался под кожу прямо в открытые раны и бесследно пропадал внутри.

Я лежал на спине, тяжело дышал и с первобытным ужасом чувствовал, как с каждой такой втянувшейся струйкой в моём ледяном колодце под рёбрами тяжелеет, расправляется и теплеет тьма. Она наедалась. Мой неподъёмный долг таял на глазах. Полсотни шагов того старого лощинного долга, двести шагов сегодняшнего безумного расточительства — всё это стремительно уходило в закрытый счёт, гасилось этим чёрным, мёртвым кормом. К тому моменту, когда самая последняя струйка песка скользнула и растворилась в порезе на руке, тьма во мне лежала сытая, плотная и невыносимо довольная. Как нажравшийся от пуза цепной пёс возле пустой миски.

Драка кормит. Разумом, логикой я знал это давно. Нам вдалбливали это. А вот сейчас я понял это нутром. До самого глубокого дна. Я понял, зачем я на самом деле охотился сегодня. Не за мясом, которого не было. Не за призрачной водой. И уж точно не от внезапного приступа геройской храбрости. Моя тьма проголодалась до одури — и я послушно пошёл убивать, чтобы набить ей брюхо. Чтобы удовлетворить её.

По-хорошему, эта простая и мерзкая мысль должна была меня ужаснуть. Заставить блевать от отвращения к самому себе. А я лежал на ледяном грязном песке, перемазанный в собственной крови, с обнулённым долгом и сытой, мурчащей тварью под рёбрами — и мне было отвратительно, до одури хорошо. Покойно.

И вот это уже было по-настоящему, безнадёжно скверно.

* * *

Бедро мне перетянула Ариана. Оторвала длинную, неровную полосу от своей же нижней юбки — это была, наверное, единственная относительно чистая ткань на всех нас троих, чудом пережившая лощину. Затягивала она узел молча, предельно сосредоточенно, до крови прикусив нижнюю губу. В её хорошем доме барышень между чтением умных книг и вышиванием зачем-то натаскивали и бинтовать рваные раны, и сейчас эта наука пришлась очень кстати. Получалось у неё на удивление ловко, тонкие грязные пальцы не дрожали. Я только цедил воздух сквозь плотно сжатые зубы и неотрывно смотрел, как она работает. Смотрел на её перепачканные руки, только бы не опускать взгляд на свою изуродованную ногу и не думать о том, сколько крови я потерял на этих камнях.

— Глубоко достал? — сухо спросила Сандра из темноты. Она стояла рядом, опираясь на палку.

— До мяса. Но кость не задел, — ответила за меня Ариана. Голос у неё был тот самый, ровный и стеклянный, каким говорят люди, когда из последних сил боятся расплакаться. — Рана длинная, но рваных краев мало. Заживёт. Если, конечно, не загниёт в этой грязи. Нам бы воды. Промыть хотя бы края.

Воды. У нас не было ни капли. Тары тоже не было — нашу последнюю, помятую флягу мы потеряли на дне той страшной бури, целую вечность назад, когда казалось, что хуже уже быть не может. И во рту у каждого из нас троих стояла та самая мерзкая, сухая медная горечь, по которой я уже давно научился безошибочно считать дни без питья. Третий день на исходе. Если не найдем влагу, завтра начнётся злое. Когда язык распухает, губы трескаются до крови, а в голове начинают наперебой шептаться чужие голоса, обещая прохладные реки.

Я устало прикрыл глаза, шумно выдохнул, отгоняя фантомы жажды, и потянулся. Но не тьмой. Потянулся другим. Тем самым тихим, древним инстинктом, что проснулся во мне ещё в самые первые дни пребывания в Песках, до всякой тьмы и крови. Тогда, когда я был совсем один, шатался по барханам и мучительно учился у этого мёртвого мира пить камни. Дёсны заныли. Не зубы, а именно дёсны — глубоко, тягуче,