Читать книгу - "Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий"

попытки строить теорию мышления приводят нас к необходимости развертывать методологию науки мышления, методологию, обеспечивающую всю нашу работу. И это же дает новый фокус и следующий вектор — развитие всей этой структуры (см. рис. 10). Я это пока напишу в предельно нейтральной форме: методология исследования мышления как объекта логики. В нейтральной форме, потому что очень скоро выясняется, что здесь — масса разнородных образований, весь этот план и весь этот вектор очень скоро начинает растягиваться в самые разные стороны и порождает массу различных образований.

Больше того, в этой ситуации оказывается, что построение научной теории — это одно, исследование объекта — это другое, разработка средств этого исследования как научного, а потом и как ненаучного — третье и т. д., и здесь все это начинает «размножаться». И именно эта часть оказывается главным, живым, горящим фокусом всей работы, потому что любой шаг здесь, в нижней части этого пространства, по сути дела, обусловлен и определен успехами [в постановке и решении] проблем в развертывании методологии исследований мышления.

В известном смысле я подытожил то, что мы с вами обсуждали на прошлых докладах, но не только подытожил, в смысле — повторил то, что было, но и задал как бы обобщающую картину с соответствующими дополнениями и уточнениями.

Будут здесь какие-то вопросы или замечания?

Вопрос: (неразборчиво).

Проблема плюрализма или монизма возникает, а точнее, приобретает принципиальную значимость много позже. Мы воспитаны на принципе монизма, и отказ от него стоил очень дорого. Надо было набить много шишек, чтобы только подумать о том, что это нехороший принцип, принцип, связывающий мысль и лишающий нас возможности работать по-современному.

Но я и до сих пор не хотел бы от него отказываться. Как вы знаете, дискуссии, скажем, конца 50-х — начала 70-х годов тоже были связаны с этим. И я прилагаю массу усилий для того, чтобы сохранить принцип монизма. Тогда мы работали в идеологии монизма, и это очень мешало быстрой работе. Я не знаю, что бы мы выиграли, если бы мы работали в плюралистической идеологии, но, наверное, наша работа была бы раз в пять более быстрой и интенсивной. Но медленное движение тоже есть большое счастье.

Вопрос: (неразборчиво).

Я бы сказал так: категории, наверное, никем не используются, поскольку категории есть всегда продукт исторического развития всего человечества. И в этом смысле они вводятся человечеством. Но если речь идет о конструктивной работе этой области, то что я могу сказать?

Категория структуры была достаточно точно разработана во второй половине XIX столетия, и поскольку в этой части мы выглядели грамотными, мы брали ее в последних формах, в каких она была развита в науке середины XX века. Так что с категорией структуры все было понятно.

Категорию процесса мы брали, я бы сказал, из обыденного сознания. Ну кто из современных людей не знает, что процессы есть и это очень важно? Что такое процессы, на мой взгляд, не знает никто. И больше того, поскольку это вроде бы все так ясно и понятно, потому этим никто всерьез не занимается. А когда начинает заниматься, то вдруг обнаруживает, что эта категория имеет лишь клубок невероятно сложных продуктов, проблем и вообще — полная тьма. Но так как признаваться в этом никому не хочется и говорить, что категории процесса вроде бы нет, то все так и работают.

Вы знаете, что такое процессы? Как, нет? Наверное, знаете. Наверное, все знают, что такое процессы. Вот на этом обыденном, здравосмысленном представлении все и работают.

Когда я говорю «вводится», я ведь не говорю «конструируют». Это все будет дальше. Но я подчеркиваю, что в качестве исходных и основных берутся категории структуры и процесса и работа ведется в них, с их помощью, на их основе.

Теперь что касается категории деятельности. Эта категория заимствуется прямо и непосредственно из работ Маркса. Это то, что мы, так сказать, знаем и обязаны знать по положению. Поэтому категория деятельности первоначально существует для нас в том объеме содержания, который представлен в первую очередь в работах Маркса.

Должен был еще пройти какой-то путь, правда, не очень большой, чтобы мы поняли, что содержание этой категории явно недостаточно для того, чтобы с ней работать, но установки и устремления заданы достаточно точно.

— Есть какая-нибудь связь между вашей задачей построения логики как теории мышления и введением этих категорий [как средств ее построения, а также] с выбором некоторого материала?

Есть.

— Мне кажется, что вместе с категориями привлекается какой-то специфический предмет.

Связь между выбором категорий и выбором предмета, безусловно, существует. Мы — философы, и это слегка выручает нас в этой ситуации. Мы не психологи, мы не лингвисты, не социологи. И, следовательно, материалом для нас является весь мир. И поэтому выбор категорий и четкая их фиксация [как средств анализа] мышления предопределяет выбор материала.

Если мы сказали, что мы работаем с категориями структуры, процесса и деятельности, то это означает, что выбор вычерпываемого материала целиком будет определяться этими категориями. Мы сможем выбрать и взять только то, что является структурой, процессом и деятельностью, пока у нас остается этот набор категорий. А весь материал, который мы возьмем, выделим из мира, феноменально задан и закреплен в первую очередь в книгах, которые мы можем читать, и в опыте нашего отношения к миру, но этот опыт нашего отношения к миру вторичен, он сам определен теми книгами, которые мы прочитали.

— Вы выбираете или категории, или только материал?

Только категории. Поскольку мы понимаем, что для нас материал не имеет никакого значения, поскольку у нас с самого начала существует универсальная точка зрения. Я бы даже сейчас сказал «универсумальная», то есть весь мир — для нас материал.

Я понимаю, что в каком-то плане положение психологов значительно сложнее: они не могут брать весь мир. Они должны заниматься своим — психикой, и вообще всем тем, что они подведут под понятие психического. Если они этого не будут делать, собратья из высшего сообщества не дадут им кандидатских и докторских степеней, не дадут печататься и вообще выкинут с работы. Поэтому каждый психолог должен говорить, что он понимает под психическим, и держать это знание как средство самозащиты. Они не могут говорить про мир, про современные проблемы. Психолог всегда говорит: «Это все прекрасно, это здорово, но где здесь психическое?» И, соответственно, его выпячивает. Я это понимаю как социальные ограничения формы организации, но, по сути дела, полагаю, что психолог доволен в выборе материала не меньше… И только внутренний «тюремщик» и остальные члены сообщества