Читать книгу - "Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий"

тезис «логика — наука» означает, что логика — эмпирическая наука. Когда я говорю «эмпирическая», я не противопоставляю ее теоретической, поскольку эмпирическое всегда предполагает теоретическое. Наука в собственном смысле обязательно должна иметь эмпиризм, так как не эмпирическая — это не наука. Это первый тезис.

И теперь — второе. Как трактовать само мышление? Здесь формулируется второй принцип: логика — обязательно историческая наука, поскольку она относится к развивающимся объектам, или, точнее, историческим объектам (необязательно развивающимся). Значит, логика — историческая наука.

Итак, логика — эмпирическая и историческая наука. И теперь надо удовлетворить этим принципам.

Дальше следует два очень важных эпизода. ММК в первом своем приближении складывается за период с октября 1952-го к апрелю 1953 года. К апрелю 1953 года он уже оформляется как группа, или группировка людей. Но для того чтобы кружок стал существовать как определенное социокультурное явление, нужен еще повод. Таким поводом становится дискуссия по проблемам логики, которая началась в конце октября 1953 года и закончилась в марте 1954 года[512]. Она проходила в форме так называемых расширенных заседаний ученого совета философского факультета: два раза в месяц по средам собирались к двум часам и заседали где-то до восьми-девяти часов вечера. Шли непрерывные выступления, основным содержанием которых было столкновение представителей формальной и диалектической логики.

И в этих условиях мы должны были объявить свою программу. Мы выработали программу, в которой сформулировали эти основные принципы (я потом еще скажу о других дополнительных): что логика есть эмпирическая наука об историческом объекте, который есть познающее мышление.

Почему именно «познающее» мышление? Потому что надо было учесть принцип тождества логики с теорией познания (было ясно, что познающее), но мы уже понимали, что кроме познающего мышления есть еще и другие формы мышления.

Тогда мы стремились отделить познающее мышление, развертывающееся на базе науки, от других форм и считали, что обыденными формами мышления логика не занимается. Там есть и другие неправильные формы. Вообще, проблема правильности характеризует, как мы тогда думали, только познающее мышление.

И для того, чтобы зафиксировать этот момент, мы должны были построить онтологическую картину мышления как исторического целого, то есть задать принципы жизни исторического мышления, задать принцип его существования как эмпирического явления, то есть доступного эмпирическому выявлению. Отсюда возник тезис о необходимости анализа текстов, и соответственно, был выход к анализу текстов[513].

С другой стороны, надо было выделить познающее (или познавательное, как мы тогда говорили) мышление и это все надо было обнародовать.

Поэтому реально мы выстроили в этих выступлениях и докладах на совещаниях по проблемам логики онтологическую картину. Но мы тогда еще не понимали, что мы строим онтологическую картину. А понимание этого и, соответственно, обозначение пришли где-то в 1961–1962 году. И тогда, где-то в 1962 году, на Комиссии по логике и психологии мышления проходила серия дискуссий на тему онтологии, и это было осознано. И насколько я знаю, первая публикация в этом плане была в моей брошюре 1964 года «Проблемы методологии системного исследования», где уже есть специальная сноска и обсуждаются проблемы онтологии и их место в структуре мышления[514].

Итак, мы строили онтологию, а называть ее «онтологией» начали с 1961–1962 года. Кстати, книжка Грушина «Очерки логики исторического исследования» выходит в 1961 году. Она тоже сыграла очень важную роль, поскольку вокруг нее шли дискуссии: в какой мере его «Очерки логики…» являются логикой.

И там нужен был еще один очень важный поворот. Следующим, очень важным эпизодом была дискуссия, начавшаяся в апреле 1954 года, — так называемая «дискуссия по проблемам гносеологии». Ее инициаторами были Э. В. Ильенков и В. И. Коровиков, которые тогда работали на кафедре зарубежной философии под руководством Теодора Ильича Ойзермана. И они выступили с тезисами о связи философии с естественными науками, где утверждали в такой резкой, предельно выраженной форме, что предмет философии — это мышление, а не мир[515].

Вообще-то говоря, это невероятно интересный тезис. И я до сих пор никак не могу понять, как он появился. Потому что тут вроде бы отрицается принцип тождества бытия и мышления, который был столь значимым для Эвальда Васильевича и вообще для всех гегельянцев. А здесь говорилось, что предмет философии — мышление, а не мир. Это был их основной, краеугольный тезис, за который его и побили потом в журнале «Коммунист». И в этой позиции (опять-таки удивительно) мы всю свою работу строили на отрицании принципа тождества бытия и мышления, о чем я буду говорить дальше. Но в этой ситуации мы вынуждены были выступать с тезисом, который напрашивался из самой этой ситуации и этого гносеологического понимания и который вроде бы не укладывался опять-таки в систему принципов, а именно: предметом философии является мышление и тем самым — весь мир. Вот что очень важно.

Почему я сейчас к этому возвращаюсь как к важнейшему моменту? Потому что логика и ее сферы имеют равновозможные планы интерпретации как мыслительные структуры, так и как структуры так называемого объективного мира. И, собственно говоря, во всех направлениях математической, или символической, логики и использовался этот план выноса на объективный мир: логические сферы описывают устройство, или конструкцию, соответствующих систем (реле). Или в идеальном плане, то есть выходили непосредственно на конструкцию.

Спрашивается: а какое отношение эти логические исчисления имели к реле, если логика — учение о мышлении? Значит, одно из них либо есть учение и о мышлении, и о мире, об инвариантах, скажем, того и другого, либо надо было искать какой-то другой ответ. И тут уже происходила смесь всех философских концепций и всех мировоззрений, потому что плюралисты становились монистами, люди, считавшие себя монистами, на деле работали как плюралисты и т. д. Вообще, мало кто соблюдает в своей работе свои принципы. Как правило, люди работают одним способом, а принципы у них совсем другие.

Больше того, это сермяжная правда, что всегда действует принцип взаимодополнения — то, что есть у меня реального, мне не нужно осознавать, а осознавать мне нужно другое, то, чего у меня нет. То есть я произвожу компенсацию, и вроде все склеивается. Поэтому так и получается: те, кто кричали о философском монизме, затем отвечали: «логика нам описывает как мышление, так и объективный мир». В этом смысле Э. В. Ильенков был очень жесток и принципиален, и он говорил: «Не мир, а мышление». Относил это вообще ко всей философии. Но вроде бы это противоречие… Какая тогда может быть наука вообще? Либо это наука о мышлении. Но если у вас она схватывает и все другие науки: физику, биологию и т. д., то, наверное, там надо искать какую-то другую структуру отношений.

В этой дискуссии апреля — мая