Читать книгу - "Средневековье и Ренессанс. Том 4 - Поль Лакруа"

сказать, на земном шаре их божественным автором. Бог, говорят они, объяснял однажды несколько предписаний закона на небесах, и Его объяснение было совершенно сходно с объяснением Симеона Бен-Йохая на земле. Легко чувствуется, каково было с самого начала влияние исключительных поклонников такого человека; понимается, как, под властью таких верований, пылкие и одновременно ученые умы могли мощно изменить астрономическую науку, самыми смелыми истолкователями которой они стали. Не забудем, в течение всего Средневековья, как только возникали некоторые сомнения относительно географии или астрономии, во всех Университетах Европы обращались к восточной науке, будь она от иудеев или от арабов. Итак, не будем слишком неблагодарны к этим людям, которых озаряло несовершенное учение и которыми владело пылкое воображение. Идя, быть может, своими желаниями дальше того, что дано знать человеку, они предохранили от забвения все, что было известно до них, и они сумели просветить даже народы, которые их преследовали. В одиннадцатом веке при дворе Рожера, короля Сицилии, Идриси создавал эти круговые серебряные таблицы, которые ошибочно принимали за небесный глобус и которые долгое время были хранилищами науки того времени (см. РЕНО, предисловие к «Географии» Абульфеды). В тринадцатом мы знаем, с каким рвением Альфонс, прозванный Ученым, окружал себя иудеями, чтобы пользоваться их советами в своих обширных трудах, и мы можем предположить, какую долю в Альфонсинских таблицах должны требовать эти ученые раввины. Для великой эпохи Колумба мы видим еще иудея, фигурирующего при ученом дворе того Жуана II, которого Изабелла Кастильская называла человеком по преимуществу. Магистр Рориго, которому были обязаны усовершенствованиями астролябии, титулуется современными писателями весьма знаменитым, и позволительно предположить, что ничто новое не исполнялось для приращения астрономических наук, без его прямого участия. Смутное чувство истины, плохо определенное, боролось, тем не менее, в течение всего Средневековья с восточными грезами, привитыми на античные грезы. По нашему мнению, следовательно, не малая слава для нашей страны – произвести такого человека, как Никола Орем, в эпоху, когда самый просвещенный монарх Европы давал Бертрану Дюгеклену придворного астролога, чтобы направлять его в стратегических диспозициях.

Орем, как известно, после того как был врачом Карла V и хранителем всех научных изысканий этого монарха, был им наделен епископством Лизьё. Посвященный с ранних лет чтением древних в более здравые идеи, чем те, которые преподавали в его время, он имел не только славу бороться с астрологией, но также составил «Трактат о сфере», который был передан нам печатью в самый год, когда мир был расширен Колумбом. Тем не менее, пылкая страсть к простым истинам науки отнюдь не была заразительна во времена Николы Орема, и несколькими годами позже человек, знаменитый в астрономических науках, святой епископ, Пьер д'Айльи, одним словом, не боялся извлекать гороскоп Иисуса Христа, устанавливая свои расчеты на правилах, достаточно неопровержимых по его мнению, чтобы величайшее событие, отметившее новую эру, было также тем, в котором астрологическая наука могла менее сомневаться. И однако, пусть читают письма и дневники Христофора Колумба, и увидят, в каком доверии были астрономические и географические мнения этого педантичного мечтателя у величайшего человека, произведенного веком, в котором угасает Средневековье. Более того, непрерывные исследования библиографии, извлекающие в наши дни доказательства стольких истин, едва подозреваемых менее тридцати лет назад, подтверждают еще то, что мы выдвигаем. Экземпляр книги Пьера д'Айлья был только что найден в Архивах Симанкаса; он испещрен заметками, начертанными собственной рукой знаменитого мореплавателя, и все эти заметки свидетельствуют о искренней вере в науку человека, смешавшего полезные исследования со смехотворным богохульством, заимствованным из правил астрологии.

Но в течение Средневековья – и следует всегда иметь в мыслях размышление, которое мы здесь высказываем – наука имела столь шаткое и иногда столь ретроградное движение, что истина, объявленная миру со всем авторитетом, который дает наблюдение, была для него потеряна, и возвращались с пылким рвением к старой ошибке, лишь бы она была освящена, так сказать, мнением древних. Надо сказать, впрочем, не все монархи во Франции окружали себя такими людьми, как Никола Орем или Филластр; не все осведомлялись, как Карл V, об истинной конфигурации небес: будь у них вера в астрологию или презрение к ее грезам. В действительности, и когда не было прямого интереса в такого рода исследованиях, встречали лишь равнодушие. В конце концов, ученый, стремившийся проникнуть в тайны будущего, один заставлял слушать себя и один сохранял некоторые драгоценные воспоминания об учении Птолемея, столь часто призываемом тогда и все же измененном доверчивым духом тех самых, кто его передавал. В Италии, во Франции, в Англии повсюду имелись астрологи по найму, и, как всем известно, дамы двора Екатерины Медичи называли их своими баронами, как называют в Испании varon человека сильного, человека умного по преимуществу. По нашему мнению, следовательно, потому что сближение двух наименований еще не было сделано (насколько мы знаем, по крайней мере), употребляя первое выражение, великие дамы шестнадцатого века не претендовали на какое-либо дворянское звание по отношению к астрологам; слово свидетельствовало лишь о степени доверия, внушаемого почитаемой наукой, и об искреннем восхищении, которое испытывали к тем, кто ее преподавал. История сохранила нам имена нескольких знаменитых астрологов, и, не говоря о почтенном епископе Луке Гаурике, начертавшем гороскопы городов, верховных понтификов, императоров и королей; не называя Гоклениуса, Жана Пилье, составителя альманахов, и Жана Тибода, лейб-медика Франциска I, мы напомним, что один мечтатель, весьма знаменитый в древности и ставший слишком темным для того, чтобы «Всеобщая биография» упомянула его, что Симон де Фарес, одним словом, был придворным астрологом Карла VIII и оставил длинную историю, все еще рукописную, знаменитых людей, которые, по его мнению, довели до совершенства тщетную науку, которая его занимала. Скажем, мы имеем лишь посредственное мнение о биографической точности Симона де Фареса; и, что касается астрологической науки, мы думаем, что он был весьма далек от Тиберита или того Жана Анджели, который дал «Opus Astrolabii» в 1498. В чем мы уверены, так это в том, что он умел лучше проникать в дух дворов и сообразовываться с ним, чем ему было дано читать будущее; что заставляет нас высказывать это мнение, так это то, что по поводу некоего Мерландена Португальского, ректора Парижского Университета, персонажа, несомненно, фантастического, он уверяет нас, что выдающийся астролог, здесь обозначенный, был весьма восхвален за то, что заранее предсказал смерть короля Людовика. Вероятно, Мерланден Португальский не был достаточно безрассуден, чтобы адресовать это прекрасное пророчество самому Людовику XI. Мы знаем, сколько присутствия духа требовалось при грозном монархе, когда претендовали читать в светилах будущее, ему уготованное. Каковы