Читать книгу - "Россия и Италия: «исключительно внимательный прием», 1920–1935 - Василий Элинархович Молодяков"

они нашли своих читателей, свидетельствует множество писем, сохранившихся в архиве писателя. Вот всего несколько фрагментов, которые приводит исследователь жизни Горького в Италии Л. П. Быковцева.

«Я лихорадочно прочла книгу, где Вы рассказываете о Ваших и общечеловеческих страданиях. Это помогло мне. Мое сердце и душа запылали. Вы подействовали на них как благотворная роса после душного дня», — призналась Алексею Максимовичу 19-летняя Линна Бери из Милана, прочитав в 1928 году «Детство» и «В людях». «Ваши книги возвышаются над Евангелием, — добавила она. — Благодаря Вам я полюбила Россию. Я тайком учу русский язык. Делаю это для того, чтобы читать Ваши книги в подлиннике». «Больше всего я ценю в Ваших произведениях высокое чувство гуманности и Ваши идеи», — сообщил Горькому три года спустя умудренный жизнью Д. Дзанокколи из Генуи. Профессор из Пармы Цезарь Габлуилли, поздравляя советского писателя с 60-летием, по старинке написал ему: «Да хранит Вас Бог и всю Вашу жизнь для всеобщего удовольствия». Итальянская печать широко отметила этот юбилей в 1928 году, а шесть лет спустя — гораздо более скромно, но достойно — кончину Алексея Максимовича в Москве.

Необходимо вспомнить еще один примечательный эпизод итальянской жизни Горького. В ночь с 22 на 23 июля 1930 года на юге страны произошло сильнейшее землетрясение — по-итальянски «терремото». Город Вилланова был полностью разрушен и в прямом смысле слова исчез с карты Италии. Многие города пострадали, тысячи людей погибли, около миллиона остались без крова. Правительство объявило национальный траур. Горький принял трагедию близко к сердцу, потому что помнил страшное Мессинское землетрясение 28 декабря 1908 года, которое было лишь немногим сильнее нового «терремото». О мессинской катастрофе он написал первым из русских писателей и организовал сбор средств в пользу пострадавших. Добавлю, что тогда корабли Балтийского флота первыми вошли в порт охваченной пожарами и разрушенной Мессины, чтобы оказать помощь жителям.

Двадцать два года спустя Горький тоже не остался безучастным, понимая, как отметил его биограф, «всю тяжесть неожиданно нагрянувшего огромного бедствия, и снова горячо откликнулся на несчастье итальянцев. Сын писателя Максим Алексеевич по поручению отца несколько раз ездил на место катастрофы, отвозил пострадавшим продукты, одеяла, одежду… Эта помощь была тем более необходима, что особенно пострадавшие от землетрясения районы относились к числу самых бедных и отсталых в стране». Писатель торопил издателей с гонорарами, чтобы помочь попавшим в беду. Как и после Мессины, он написал взволнованный очерк «Терремото», опубликованный в начале ноября 1930 года, для которого, по мнению критиков, «отобрал самое простое и самое страшное». Особый отклик это произведение вызвало в Японии, столица которой, Токио, была полностью разрушена землетрясением 1 сентября 1923 года.

Мы не ошибемся, если скажем, что Горький покидал Италию со смешанными чувствами. В Советский Союз его влекло многое — он искренне верил, что настоящая жизнь там. Но на родине он окончательно превратился в официальное лицо, почти в монумент, что и льстило, и раздражало. В Сорренто, как раньше на Капри, ему хорошо работалось. Здесь он был просто писателем, хотя и с мировой славой.

А что Вячеслав Иванов? Наводя о нем справки в консульском отделе полпредства в начале 1937 года, Маркус Чарный узнал, что паспорт у поэта немного просрочен. Через несколько дней Вячеслав Иванович сказал ему, что уже подал заявление о переходе в итальянское подданство. На робкую реплику журналиста: «А о Москве вы не думаете? Ведь вас там помнят и многие знают» — тихо, но решительно ответил: «Нет, в Москву мне нет возврата… пока там рушат церкви».

Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус в гостях у Вячеслава Иванова в Риме. 1937

Только с 1936 года Иванов стал публиковать стихи в парижских «Современных записках» — в основном давние, потому что после «Римских сонетов» писал немного, и чуждые какой бы то ни было политике. Он сдержал данное Луначарскому обещание не выступать в эмигрантской прессе, пока у него будет советский паспорт. Весной 1936 года и летом 1937 года Вячеслав Иванович принимал у себя в Риме, в маленькой квартирке с видом на Форум и Палатин, старых знакомых Дмитрия Мережковского и Зинаиду Гиппиус, едва ли не самых непримиримых к советской власти эмигрантов, однако к политике это его не приблизило ни на шаг. Заходил к нему и столь же непримиримый Иван Бунин, уже Нобелевский лауреат. Пережив в Риме войну, написав замечательный стихотворный «Римский дневник 1944 года» и составив свой последний поэтический сборник «Свет вечерний», Вячеслав Иванович Иванов умер 16 июля 1949 года. Дети сохранили его архив. На доме, где поэт прожил последние десять лет, Римский городской совет в 1983 году установил мемориальную доску. Признание на родине пришло позже.

Глава четвертая. «ОБНАЖЕННЫЕ МАСКИ» В ПОИСКАХ ЗРИТЕЛЯ: РУССКАЯ СУДЬБА ЛУИДЖИ ПИРАНДЕЛЛО

Русский читатель в полной мере открыл для себя современную итальянскую литературу только в 1880-е годы. Знаковым, как сейчас принято говорить, событием стала публикация романа Рафаэло Джованьоли «Спартак» в левонародническом журнале «Дело» в 1880 году и его отдельное издание годом позже: многие десятилетия им зачитывались подростки, включая несколько поколений будущих революционеров. С конца 1890-х годов идейные читатели из среды разночинной интеллигенции полюбили книги бытописателя и педагога Эдмондо де Амичиса, названия которых — «Записки школьника», «Учительница рабочих», «Под знаменем социализма» — говорят сами за себя. Менее идейная, но еще более многочисленная публика попроще зачитывалась романами плодовитой беллетристки Матильды Серао «Прощай, любовь!», «Ценою жизни» или «Цветы страсти», в которых при желании можно было обнаружить «борьбу за идеалы» и «социальный протест». Среди взыскательной публики, склонной к эстетству и чутко следящей за новыми веяниями, безраздельно царил прозаик и драматург Габриэле д’Аннунцио, самый харизматический писатель довоенной Италии, декадент и… авиатор. Незадолго до мировой войны в литературных кругах Москвы и Петербурга успел прошуметь основатель футуризма Филиппо Томмазо Маринетти. Приехав в Россию в 1913 году, он с удивлением обнаружил, что здесь существует, причем независимо от него, свой собственный футуризм, называющийся будетлянством (от слова «будет»).

После революции популярность всех этих авторов, кроме Джованьоли, которого в нашей стране знали исключительно как автора «Спартака», сошла на нет. И не только потому, что д’Аннунцио и Маринетти поддержали Муссолини — первый с оговорками, второй со страстью — и были объявлены в Советской России классовыми врагами, которых не следовало ни читать, ни тем более издавать. Знаток европейской литературы и ее главный марксистский толкователь Владимир Фриче, которому его университетский приятель Валерий Брюсов в середине 1890-х годов пророчил