Читать книгу - "Россия и Италия: «исключительно внимательный прием», 1920–1935 - Василий Элинархович Молодяков"

поезд, отправлявшийся в Германию через Латвию. Переехав границу, «мы открыли бутылку и чокались, — вспоминала его дочь. — Осуществлялось, наконец, страстное желание Вячеслава: „Я еду в Рим, чтобы там жить и умереть“». Новый итальянский период начался и в его жизни — в Вечном городе.

Горький и Иванов жили в Италии с советскими паспортами, дистанцировались от эмигрантов, хотя и общались с некоторыми из них (Горький и эмиграция — интереснейшая тема!) и воспринимались итальянцами как посланники русской культуры, в той или иной степени связанные с Москвой. Конечно, Алексей Максимович во всех отношениях был несравненно более советским, чем Вячеслав Иванович, но и последнего не считали белым. И сам он себя таковым не считал.

«Приехав в Сорренто весной 1924 года, — вспоминал Ходасевич, — Горький поселился в большой, неуютной, запущенной вилле, которая была ему сдана только до декабря». Шестнадцатого ноября он переехал на виллу «Иль Сорито» (Il Sorito) под Амальфи, с чудесным видом из окон, дешевую и сухую, но холодную. Писатель жил на гонорары, поступавшие из разных стран мира, и зарабатывал до десяти тысяч долларов в год (огромная сумма по тем временам!), «из которых на себя тратил ничтожную часть». Здесь он принимал многочисленных гостей, в числе которых вскоре оказался Вячеслав Иванов.

Ходасевич утверждал, что «застал Горького на положении человека опального. Полпредство, недавно учрежденное в Риме, игнорировало его пребывание в Италии (неверно: полпред Юренев посетил его в Сорренто. — В. М.). Его переписка с петербургскими (так в тексте. — В. М.) писателями откровенно перлюстрировалась, некоторые письма в ту и в другую сторону вовсе пропадали… Алексей Максимович говорил о большевиках с раздражением или с иронией: либо „наши умники“, либо „наши олухи“. Чтение советских газет портило ему кровь». Можно не верить Ходасевичу, уехавшему из России в 1922 году и ставшему эмигрантом три года спустя, когда полпредство отказалось продлить ему заграничный паспорт, а возвращаться он не собирался. Однако его рассказы во многом подтверждаются письмами самого Горького и другими документами, которые не упрекнешь в предвзятости или «мудрости задним числом».

Алексей Максимович надеялся на возможность диалога советской власти с невраждебной частью эмиграции, на возможность издания независимого литературного журнала, где могли бы печататься авторы из СССР и политически неангажированные эмигранты. Его усилия увенчались недолгим успехом: выходивший в Петрограде в 1924 году «Литературный современник» был закрыт после четвертого номера, а издававшаяся в Берлине в 1923–1925 годах «Беседа» была запрещена к ввозу в СССР и разорилась. Оба журнала были детищем Горького, хотя и в разной степени: первый он только защищал своим именем, зато второй с любовью редактировал лично. Закрытие журналов произвело на писателя тяжелое впечатление, но он не переставал надеяться, что все изменится к лучшему. «Этому „великому реалисту“, — утверждал Ходасевич, проживший зиму 1924/25 года в Сорренто под одной крышей с Горьким, — поистине нравилось только все то, что украшает действительность, от нее уводит или с ней не считается, или просто к ней прибавляет то, чего в ней нет… Он был на самом деле доверчив, но сверх того еще и притворялся доверчивым. Не раз мне случалось видеть, что он рад быть обманутым. Поэтому обмануть его и даже сделать соучастником обмана ничего не стоило». В случае «Беседы», в редактировании которой Ходасевич принимал участие, так и вышло. С ней же связано и общение Горького с Ивановым.

«С первых же недель нашей римской жизни, — вспоминала дочь поэта, — вдруг снова заиграла в душе Вячеслава поэзия — после долгого и, казалось ему, окончательного молчания. Он с радостью ходил по знакомым местам — до или после прилежных занятий в Национальной библиотеке. „Нагулял себе, — пишет он в дневнике от 5 декабря 1924 года, — запас римского счастья“. Так рождаются осенью и в начале зимы 1924 года „Римские сонеты“. Цикл написан свободно, без всякого заранее выработанного плана. Муза не оставляет поэта. Один за другим рождаются девять сонетов. В каждом из них описываются улицы и площади, близкие к нашей квартире… Работа над „Римскими сонетами“ — это был радостный и немного смущающий отдых после долгих часов, проведенных в библиотеке».

Вячеслав Иванов в Италии

«Римские сонеты» легко найти хоть в интернете, но без них наш рассказ будет неполон. Приведу первый и последний из них. Первый — приветствие любимому городу, где поэту мечталось «жить и умереть». Второй — ощущение счастья от жизни в нем, жизни простой и трудной, вдали от родины, но там, где автор ощущал себя по-настоящему дома.

Вновь, арок древних верный пилигрим,

В мой поздний час вечерним «Ave Roma»

Приветствую как свод родного дома,

Тебя, скитаний пристань, вечный Рим.

Мы Трою предков пламени дарим;

Дробятся оси колесниц меж грома

И фурий мирового ипподрома:

Ты, царь путей, глядишь, как мы горим.

И ты пылал и восставал из пепла,

И памятливая голубизна

Твоих небес глубоких не ослепла.

И помнит в ласке золотого сна,

Твой врáтарь кипарис, как Троя крепла,

Когда лежала Троя сожжена.

«Троя» в этом сонете, по свидетельству Лидии Ивановой, говорит о России. «Неустанная дума, — записывал поэт в дневнике 2 декабря 1924 года, во время работы над циклом, — о нашей революции и о распространении пропаганды, о завтрашнем дне Европы». Через три дня на тех же страницах он размышлял о том, что «благодаря смуте, внесенной в умы большевиками, (я. — В. М.) никого и ничем вообще не могу заинтересовать, так как миросозерцание мое нынешнему в основе чуждо». В этом его укрепило общение с советскими дипломатами. «К нашему новому знакомому, — вспоминала Лидия Вячеславовна о первом годе римской жизни, — приезжает после короткой побывки в России жена. „Ну, как там?“ — „Озоном подышала, душу отвела“. Вот как устроен свет! Ей там озон, а нам кажется, что озон в Риме!» Об этом — следующий сонет:

Пью медленно медвяный солнца свет,

Густеющий, как долу звон прощальный;

И светел дух печалью беспечальной,

Весь полнота, какой названья нет.

Не медом ли воскресших полных лет

Он напоен, сей кубок Дня венчальный?

Не Вечность ли свой перстень обручальный

Простерла Дню за гранью зримых мет?

Зеркальному подобна морю слава

Огнистого небесного расплава,

Где тает диск и тонет исполин.

Ослепшими перстами луч ощупал

Верх пинии, и глаз потух. Один,

На золоте