Читать книгу - "Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий"

Поэтому я и ввожу эту оппозицию смысла и содержания. Смысл был ими подготовлен и реализован в ситуации, а содержание было взято из ситуации, оно было сформировано, скомпоновано и организовано заново. Обычно это путают и говорят: Зиновьев был гегельянцем, он брал свою традицию от Гегеля. И, вроде бы, ситуация определена как сугубо гегельянская. Спрашивается: что же определило перелом? А перелом определила новая организация: перекачивание содержания в смысл и извлечение нового содержания из смысла. Этот момент мне и важно зафиксировать. Я связываю это со своими лекциями «Смысл и содержание», которые я читал 3–4 года тому назад, именно об этой перекачке одного в другое в истории человеческой деятельности, мышления и культуры. И здесь это происходит. Поэтому для меня это рабочая оппозиция, а не негативная.

Кузнецова: Обращаю ваше внимание на то, что для вас в прошлом будет лежать смысл, а объективное содержание начнется с момента возникновения кружка.

Конечно.

Кузнецова: То есть когда вы обращаетесь к прошлому, то вам нужно выбросить объективное содержание. И я утверждаю, что вы так относитесь к прошлому, что оно наделено смыслом, но не имеет объективного содержания.

Это не всеобщее отношение. Есть такое отношение к прошлому, когда ведущей является идея содержания и непрерывности содержания. И замыкание между настоящим и прошлым идет по содержанию. Там могут быть разрывы в трансляции и воспроизводстве, но все равно замыкание идет по содержанию. Так было, например, в платоновских академиях: берется определенная система и начинается работа на ней, ее воспроизводство, обсуждение и т. п. Причем она берется в своих основных, узловых частях. Так поддерживаются традиции. Здесь же никакая традиция не поддерживалась, это действительно было новаторство.

— Не связаны ли смыслы всегда с какого-то рода политикой?

Конечно. С деятельностной политикой, с идеологией и т. п.

— То есть можно сказать, что это движение смыслов не связано с мыслительной практикой, а скорее относится к социетальным моментам?

Я бы не рискнул так говорить.

— Если сравнить предшественников Зиновьева с ним самим, то разве нельзя сказать, что у них смыслы социетально ориентированы, а у Зиновьева они более тесно связаны с практикой мыслительной работы? Там это было чем-то вроде рационализации во фрейдовском смысле.

Нет, это же наш прием — различение смысла и содержания, мы же их различаем методически. А что там «на самом деле» — пусть говорят те, которые ближе к Богу.

— Но одна ситуация реализует какие-то социетальные моменты, а другая связана с работой по содержанию…

Не может такого быть. В том смысле, что одно не отделяется от другого. Там нет отдельного существования содержания. (Таинственным шепотом.) По секрету скажу, что вообще, наверное, нет содержания, а есть только смысл. (Громко.) Но прием такого анализа, который я провожу, есть, я его могу онтологизировать, а что «на самом деле» — Бог знает.

— А как это на пустом месте возник вклад в историю философии?

Ничего себе «на пустом месте»! Россия — это сейчас самое заполненное, самое «густое» место в мире!

Перехожу к последней, четвертой части.

Хотя в гегелевской программе все было очень правильно и очень здорово, и принцип тождества тоже очень глубок и чреват большими последствиями, и можно показать, что все там осмысленно и даже содержательно, тем не менее мы представляем дело иначе.

Существует сфера методологической работы. Эта сфера может быть расчленена на два пространства — внутреннее и внешнее. Благодаря наличию внешнего пространства сфера методологии является универсумом, поскольку оно за счет рефлексивного отображения охватывает все существующее, и через это отношение рефлексивного отображения все сущее входит в сферу методологии. Наличие внутренней сферы, то есть сферы специфических организованностей задает уже непосредственно организацию самой методологии, в то время как внешняя сфера задавала материал, на котором методология существует и который ею охватывается, в частности — как материал отображения. Внутри специфической организации методологии мы различаем: логику, или методику мышления, в этом смысле она совпадает с техникой, или технологией мышления. При этом надо учитывать, что формы фиксации этой техники, или технологии мышления, могут быть самыми разнообразными и по-разному передаются в каналах трансляции и воспроизводства, таким образом вменяясь людям. Отсюда двусмысленность слова «логика». С одной стороны, когда говорят «логика», то имеют в виду нечто записанное, с другой стороны — нечто реализующееся в технике и технологии мышления. Эта двойственность становится очень понятной и даже необходимой с точки зрения идеи деятельности и разнообразия каналов трансляции и воспроизводства[475].

Таким образом, логика — это методика, техника и технология исследования в самом широком смысле, и как таковая она имеет много разных форм фиксации, будь то правила, принципы, схемы, образцы или логемы разного рода. И как таковая логика в каждый период четко координирована с формами организации научного производства, вообще мыслительного производства с формами его автономной трансляции и воспроизводства. Поскольку складывается сфера методологии, то она захватывает логику любого рода, и это предполагает, что логика как таковая существует и в материале, захватываемом сферой методологии, и в самих специфических [формах] организации методологии как методика мышления. Она, следовательно, представляет собой рефлексивный элемент для практики методологического мышления. Следовательно, с появлением методологического мышления ведущими становятся логемы методологического мышления, и они подчиняют себе все остальное. Важно, что логика как таковая — не наука и в принципе не может быть наукой. Это уже было фактически сказано в утверждении, что это методика, поэтому утверждение Гегеля о «науке логики» является ошибочным и путающим все понятия.

Костеловский: Наверное, Гегель иначе понимал науку.

Да никак нельзя понимать так науку, не разрушая всю человеческую культуру и практику. Это была самая большая ошибка, какую только можно было допустить по отношению ко всей прошлой истории человечества. А вместе с тем — и самый главный вклад, какой можно было сделать, потому что если бы не было этой ошибки, то не было бы установки на формирование науки о мышлении.

Еще важно, что кроме логики как методики, техники, технологии мышления в методологии есть целый ряд собственно научных подразделений, научных дисциплин в известном всем вам «джентльменском перечне» — теория деятельности, теория мышления, семиотика, теория сознания и теория частных видов деятельности — проектирования, управления, науки и прочее. Сколько выделим деятельностей, столько будет теоретических и методологических разделов. Мне здесь важно различить логику и теорию мышления.

Единственно, чего там нет и не может быть, — это теории познания, или гносеологии. Поскольку вообще гносеология — это кантовская штучка. Ошибочная. Гносеология строится на предложении, что индивид взаимодействует с объектом. Вся кантовская критика, все кантовские позитивные построения основываются на предположении, что есть субъект, взаимодействующий с