Читать книгу - "История философии - Энтони Грейлинг"

него, тогда как «садизм» — это попытка превзойти его попытку объективации себя, отказываясь позволить ему это сделать. Любовь — это стремление достичь полноты бытия как «для-себя-в-себе» путем слияния двух сознаний, моего и Другого, в единое целое. Но поскольку это уничтожило бы инаковость, составляющую основу сознания собственного существования для-себя, и поскольку, более того, это уничтожение взаимно, результатом становятся противоречие и конфликт. Но ввиду того, что избежать отношений с другими невозможно, единственный способ, позволяющий нам справляться с этой ситуацией, — это дурная вера.

Центральное место в воззрениях Сартра занимает приверженность двум взаимосвязанным идеям: о том, что «существование предшествует сущности», и о том, что мы радикально — и даже мучительно — свободны. Первая идея заключается в том, что люди творят себя сами; они приходят в мир или к моменту самосознания без какого-либо заранее определенного предназначения или плана, который бы их ожидал, но должны сами создавать то, чем они станут, посредством своего выбора и поступков. В работе «Экзистенциализм — это гуманизм» Сартр пишет: «Человек сначала существует, встречается, появляется в мире — и только после этого определяется». Из этого следует, что каждый отдельный человек несет ответственность за свое самосозидание: «Человек осужден быть свободным, поскольку, однажды брошенный в мир, он отвечает за все, что делает». Сознание этой свободы и сопряженной с ней ответственности вызывает тревогу.

Возникает вопрос, возможно ли достичь подлинности — главной, если не единственной ценности сартровской этики. В свете нашей обреченности на описанные условия отчуждения и тревоги его ответ, по всей видимости, не указывает на нечто легкодостижимое. Суть его в следующем: мы обретаем подлинность, если отказываемся от стремления стать «для-себя-в-себе» и тем самым освобождаемся от отождествления нашего эго с бытием-в-себе — то есть с вещью. Вместо этого мы должны позволить спонтанной, предшествующей самосознанию «самости» прийти на смену «мне» как эго. Если я выхожу из отношений «присвоения» и самоотождествления со своим эго, а вместо этого устремляю внимание вовне — на свои цели и задачи, я перестаю жить в дурной вере.

Широко распространено мнение, что работа Сартра «Экзистенциализм — это гуманизм» представляет собой конспект его взглядов середины 1940-х годов (основой для текста послужил доклад, прочитанный в Париже в 1945 году), во многом потому, что ее краткость и доступность сделали ее единственным строго философским трудом Сартра, который в переводах завоевал широкую аудиторию. Она вызвала резкую критику со стороны других философов, да и сам Сартр впоследствии отказался от некоторых ее положений. Тем не менее она остается классическим первоисточником для тем свободы, сопутствующей ей тревоги и налагаемой свободой ответственности за самосозидание. Эти темы вдохновляли поколения молодых людей, которые осознали собственную свободу и ответственность в 1950-х и 1960-х годах, пусть даже они знали о них лишь в виде лозунгов, оторванных от своего источника — онтологии и феноменологии «Бытия и ничто».

В то время Альбера Камю (1913–1960) часто ставили в один ряд с Сартром как «экзистенциалиста», хотя сам он отвергал это определение и настаивал на том, чтобы называть свои взгляды «абсурдистскими». Он утверждал, что абсурдный удел человека заключается в безосновательности отношений между человечеством и миром; тот факт, что ни один из них не обладает внутренней значимостью, по его выражению, является «единственной связью между ними». Это предлагает один из трех вариантов ответа: физическое самоубийство, интеллектуальное самоубийство в форме принятия того или иного религиозного утешения или же мужественное признание и принятие абсурдности вещей. Его эссе «Миф о Сизифе», если не считать романов, является главным изложением этих взглядов. Оно завершается рассуждением о Сизифе, обреченном на вечный бесполезный труд — тщетные попытки вкатить валун на вершину холма: ввиду того, что «сама борьба» придает смысл, «Сизифа следует представлять себе счастливым». Романы Камю иллюстрируют и развивают аспекты этой центральной темы, благодаря чему они завладели умами его эпохи.

Подобно тому как репутация Камю как философа оказалась в тени его связи с Сартром, точно так же — и, пожалуй, еще менее простительно — произошло и с репутацией Симоны де Бовуар (1908–1986). Ее слава как феминистки и писательницы, безусловно, выдающаяся, однако ее сугубо философский вклад долгое время оставался на втором плане по сравнению с ее достижениями в этих областях. В качестве иллюстрации можно привести следующий пример. Сартр перенял у Гегеля идею о том, что сознание становится «для-себя» благодаря отношениям с другим, и через концепцию «взгляда» развил эту мысль в свою теорию отчуждения и тщетных попыток преодолеть с помощью любви то, что по сути является связью господина и раба. Де Бовуар использует эти идеи в терминах, которые конкретизируют и проясняют реальное положение дел в отношениях между мужчинами и женщинами. Она делает это, характеризуя господствующую идеологию как такую, в которой мужчина выступает как Субъект, а женщина — как Другой и раб, чья роль заключается в том, чтобы признавать устремления мужчины, тем самым подтверждая их значимость и служа им. Она описывает романтическую любовь как попытку женщины завладеть субъективностью мужчины, «очаровав» его «взгляд», даже когда она позволяет ему определять, какими могут быть ее собственные интересы и цели. Де Бовуар, как и Сартр, приходит к выводу, что попытка построить отношения обречена на провал ввиду условий, налагаемых Другостью. Однако в ее случае написанное производит на любого читателя впечатление откровения, поскольку оно максимально приближено к реальности; у Сартра же аргументация изложена в чисто абстрактных терминах.

Добавьте к этим размышлениям то, как де Бовуар в начале второго тома своей самой известной книги «Второй пол» применяет положение о том, что существование предшествует сущности, заявляя, что женщиной не рождаются, ею становятся (со всеми вытекающими отсюда последствиями), — и станет ясно, что использование этих тем ставит ее в один ряд с ведущими мыслителями-экзистенциалистами. В сочетании с акцентом на социальных возможностях этики, изложенных в ее работе «Этика двусмысленности» (1948; это название — не вполне точный перевод французского «Pour une morale de l’ambiguïté»), ее влияние на поворот самого Сартра к более универсальным проблемам в его общественной деятельности 1950-х годов также становится более очевидным.

Значительным трудом Сартра в его поздние годы стала биография Гюстава Флобера «Семейный идиот» (1971–1972), хотя ее сложно назвать традиционной. Будучи незавершенным, это сочинение объединяет ранние экзистенциалистские и более поздние марксистские темы в творчестве Сартра, обогащенные незаурядной психологической наблюдательностью, которая отличает его пьесы и романы. Один компетентный рецензент охарактеризовал результат как «восхитительный, но безумный», позаимствовав замечание, которое сам Сартр когда-то применил к кому-то другому. В этой биографии Сартр проводит неожиданное сравнение