Читать книгу - "История философии - Энтони Грейлинг"

поручил написать разгромную рецензию на книгу Камю «Бунтующий человек». Когда Камю выразил протест, Сартр ответил ему так, что окончательный разрыв стал неизбежен.

Корея, Куба, Россия, Алжир, антиколониальные движения в других частях Африки и по всему миру, противодействие американской гегемонии, Вьетнам и политика в целом — особенно в бурный период конца 1960-х годов во Франции — поглощали энергию Сартра на протяжении трех десятилетий после 1945 года. Во время парижских беспорядков летом 1968 года он был арестован за нарушение общественного порядка, но освобожден по личному распоряжению генерала де Голля, который заметил: «Вольтеров не сажают». Сартр отказался от ордена Почетного легиона в 1945 году, отверг избрание во Французскую академию в 1949 году и отказался от Нобелевской премии по литературе в 1964 году, заявив, что не желает признания со стороны институтов, связанных с политическими режимами, которые он не приемлет. В 1976 году, тем не менее, он принял звание почетного доктора Иерусалимского университета. Рассказывают, что после его смерти один из членов Шведской академии утверждал, будто спустя несколько лет после отказа от Нобелевской премии Сартр или его представитель интересовался, нельзя ли все же получить причитающиеся лауреату деньги.

На его похоронах в 1980 году огромная толпа, насчитывавшая, как говорят, около пятидесяти тысяч человек, провожала гроб до Монпарнаса. Легенда гласит, что один молодой человек сказал родителям, будто идет на демонстрацию протеста против смерти Сартра. Это, как и само название кладбища, стало подобающим символом его кончины.

Что бы еще ни знали люди о Сартре, им наверняка известно о его пожизненной связи с Симоной де Бовуар. Физическая близость между ними прекратилась довольно рано, и у каждого было множество других любовников (в случае де Бовуар — обоего пола). Среди них были их студенты и коллеги, которых они делили между собой или передавали друг другу; единственной же прочной связью оставались их собственные отношения. Из-за того, что сексизм, сознательный или неосознанный, долгое время пронизывал все сферы жизни, масштаб де Бовуар как писательницы и мыслителя — а она была выдающейся фигурой — при их жизни и некоторое время после воспринимался лишь как примечание к Сартру. Будущая история, возможно, распределит их роли иначе.

В феноменологии Сартра привлекало ее обещание преодолеть противостояние между реализмом и идеализмом за счет одновременного утверждения как присутствия мира, так и первенства сознания. В 1933 году Сартр провел год во Французском институте в Берлине, где подробно изучал труды Гуссерля; позже, в первые годы войны, он обратился к Хайдеггеру. Его «феноменологическая онтология» (подзаголовок «Бытия и ничто») отталкивается от этих отправных точек, но расходится с ними. Он разделяет их подход к разграничению онтологии и метафизики: первая понимается как дескриптивный проект, непосредственно связанный с сознанием, вторая — как попытка дать окончательную, всеобъемлющую объяснительную систему для жизни и мира. Хайдеггер отверг саму идею подобного проекта; Сартр высказывается умереннее, утверждая, что тот ставит неразрешимые вопросы.

Сартр начинает с различения двух фундаментальных категорий бытия: бытия-в-себе (en-soi) и бытия-для-себя (pour-soi). Грубо говоря, «в-себе» — это бессознательное бытие, а «для-себя» — сознательное. Позже он добавляет третью категорию: бытие-для-другого (pour-autrui). Каждый человек сочетает в себе оба этих начала: «в-себе» и «для-себя». Аспект «в-себе» в человеке пассивен, он существует инертно и бесформенно; он просто есть то, что он есть. Аспект «для-себя» динамичен, изменчив и текуч. Он зависит от «в-себе» — то есть не может существовать без него, — но постоянно стремится превзойти или «ничтожить» его, тем самым создавая «ситуацию». Человек всегда находится в какой-то «ситуации». Ситуации неопределенны, и эта неопределенность зависит от соотношения пропорций, в которых смешаны «в-себе» и «для-себя». Сартр утверждает, что это указывает на наше постоянное стремление быть большим, чем мы есть, или кем-то иным. Он приводит в пример официанта в ресторане, который изо всех сил старается быть официантом, бытием-в-себе; но он не может быть официантом так, как тарелка является тарелкой, потому что как человек он есть бытие-для-себя, которое работает в качестве официанта, в то время как хочет быть официантом. Таким образом, он находится в состоянии «дурной веры», пытаясь быть тем, чем быть не может.

Дилемма официанта объясняется тем, что «в-себе» выступает в роли субстанции или вещности, тогда как «для-себя» несубстанционально, это не вещь, а своего рода «действие вопреки» вещам. «В-себе» — это фактичность, «для-себя» — возможность; их отношение подобно отношению прошлого к будущему или действительности к возможности, отсюда и «ничтожащее» устремление «для-себя», подобно тому как будущее ничтожит прошлое. Переживание времени — это опыт «для-себя», стремящегося к своим возможностям вопреки инертной бесформенности «в-себе» как того, «что есть».

Категория «для-другого» обретает значимость при появлении другого субъекта. Кто-то вроде Робинзона Крузо не смог бы вывести существование Другого из двух категорий — «в-себе» и «для-себя»; единственный способ узнать о «для-другого» — это встретиться с ним. Сартр приводит пример человека, застигнутого в неловкой ситуации: испытываемый им стыд представляет собой «феноменологическую редукцию» осознания того, что Другой является бытием-для-себя, субъектом опыта. Таким образом, Другой объективирует нас — мы становимся для него объектом, мы существуем в сознании Другого, благодаря чему в первую очередь и познаем себя. Но поскольку основной формой отношений между людьми, по мнению Сартра, является конфликт, верно и то, что «ад — это другие» (это ключевая реплика в финале его пьесы «За закрытыми дверями»). Причина в том, что до встречи с Другим мы свободны и самоопределяемы, мы смотрим на мир из глубин своего дорефлексивного «я». Когда же на сцене появляется Другой, он становится своего рода всасывающей трубой, затягивающей нас в себя; ведь нас заставляют видеть себя такими, какими нас видит Другой, объективирующе, — а это отчуждающая ситуация, поскольку она превращает нас в «в-себе» для Другого. Мы убеждаемся в этом, когда понимаем, что такие эмоции, как стыд и гордость, возникают только в ответ на «взгляд» (le regard) Другого. При этом взгляд не требует физического присутствия Другого; достаточно одного лишь умозрительного присутствия.

Разумеется, отношения между собой и Другим взаимны и обоюдны — подобно тому как Другой объективирует и отчуждает меня, я объективирую и отчуждаю его. «Пока я пытаюсь освободиться от власти Другого, Другой пытается освободиться от моей; пока я стремись поработить Другого, Другой стремится поработить меня». Аллюзия на гегелевскую «диалектику господина и раба» здесь очевидна. Это неизбежный источник «дурной веры», mauvaise foi, поскольку все возможные формы взаимоотношений порождают проблемы. Сартр называет «мазохизмом» попытку присвоить свободу Другого путем подчинения себя ему исключительно в качестве объекта для