Читать книгу - "Одиссея - Ирина Беспалова"

– Потом, слава Богу, Бог отнял у меня память, что было потом. Они изнасиловали меня все трое.

Кавалера моего перетряхнуло, раз он сам фантазер, он домыслил всё мое «потом». И, облегченный, счастливый, веселый, он стал горячо целовать меня, и вовсе не там, где хотел, а там, где пришлось, и на его глазах выступили слезы.

– Я тебе ещё не всё рассказала, – сказала я, сама содрогаясь, – Утром, когда они меня выбросили за двери, я, как зомби, добрела до дороги, остановила роскошную машину, села в нее и развыла всё молоденькому водителю. Не доезжая пару километров до первой городской остановки автобуса, он свернул на обочину и жарко зашептал:

– Я понимаю, что Вам сейчас не до того, я понимаю, как Вы растерзаны сейчас, но я никогда в жизни не встречал такой женщины, и, умоляю, ничего не нужно делать, просто положите свою руку, на минутку, мне в пах…

И я взорвалась от смеха.

Францис тоже. Мы хохотали, как помешанные.

Мы прощались с нашими страхами о нашем сексе.

ДВАДЦАТЬ ТРИДЦАТЬ ТОГО ЖЕ ДНЯ

Особо наконец. Платья и секс побоку, когда речь заходит о бизнесе. Может быть, Францис действительно много денег на меня потратил, и готов потратить ещё больше.

Но ведь и я ему помогла приобрести картинок на две тысячи долларов, когда он заплатил всего лишь тысячу.

Хорошо, с Никольской у него была давнишняя договорённость – маленькие по полторы, большие по две с половиной тысячи. Тут я ничего не могла поделать. Но у Асхата мы купили большие акварели по семьсот крон при их цене тысячу триста. И маленькие по четыреста при их цене семьсот. Это целиком моя покупка.

Затем Вася Тютюник за девять масел сделал скидку в три тысячи крон, чего тоже с ним никогда не случалось. Но самая грандиозная покупка у нас состоялась с Мишей Куколевым. Он бесхитростно сообщил мне цену комиссии – семьсот крон, а за опт, сказал, шестьсот. И мы купили четырнадцать галерейных работ при их цене две тысячи двести, причем, четыре тысячи я отдала ему сразу, а ещё четыре тысячи четыреста обещала через месяц. Вот это бизнес.

Уже в аэропорту Францис мне признался, что более удачной покупки не совершал.

– Я работала пресс-секретарем губернатора нашей области, – гордо сказала я, – Когда я вижу перед собой цель и знаю смысл – я могу свернуть горы. Мне Юрий Сергеевич, мой учитель, говорил, что я – мина замедленного действия. Ещё он смеялся над моей способностью дойти до самого финиша, и, вдруг, увидев приближающуюся ленточку, свернуть в сторону, на трибуну, в гущу ошарашенных зрителей. Просто у меня давно не было цели. И почти не осталось смысла. А теперь у меня есть и то, и другое, – это ты.

– Я люблю тебя больше жизни, – сказал Францис.

Это стало нашей любимой фразой. Другой, не менее популярной, была фраза «мама дорогая», причем, по-русски, причем, Францис иногда путал и говорил «мама догорая»…

Уже не двадцать тридцать, а гораздо больше, я всё не могу остановиться. Всё хорошо, беспокоит меня только мама. Я звонила ей аж в субботу, чтобы она во вторник поехала в Екатеринбург, и взяла из РОВД бумажку о моей несудимости (вот дурдом!) И сказала ей, что буду звонить в среду и скажу ей номер факса, по которому мне всё это нужно срочно переслать. И что же?!

Звоню сегодня. В среду, как договаривались.

– Я же работаю, Ирочка, я могу попасть в Свердловск (Екатеринбург, мама дорогая!) лишь в субботу!

– Мама! – говорю я в отчаянии, – Ты безумная! Кто у вас там работает в субботу?! Мамочка, ты должна объяснить им, что это срочно. Для работы за границей, они знают, у них форма. Ты же умеешь, когда захочешь, пожалуйста, поезжай. У меня тут судьба решается!

– Ладно, – наконец, до мамы дошло, – ладно, доченька, я завтра поеду прямо с утра.

– И оттуда же, прямо из Екатеринбурга, пошли эти чертовы бумажки факсом. Запиши номер. Повтори. Правильно.

В общем, не знаю. Господи Иисусе Христе, сделай так, чтобы у нее всё получилось! Господи Иисусе Христе! Если Францис приедет через два месяца, как обещал, а у меня не будет чешской «обчанки», как я обещала ему, то, я не знаю, больше он возиться со мной не будет. Ну, может, ещё раз воспользуется моим воздействием на художников, да уж замуж-то передумает брать. И так сказал он мне при расставании:

– Я всё организую в Ирландии, ты всё организуй в Праге. И когда я буду звонить, не вздумай ныть, что у тебя что-то не получается.

Я и не ною.

Я в ужасе.

Я читаю какую-то Кэтрин Мэнсфилд «…когда ей приходилось жить у таких хозяев, которые за день до того, её, бывало, загоняли, что, ложась спать, она боялась взять с собой коробок спичек, чтобы во сне не наглотаться серных головок»…

ПЯТНАДЦАТОЕ СЕНТЯБРЯ

– Ты не поверишь, Ира, есть люди, которые не читали даже Бунина! – говорила мне пани Нона после второго бокала белого вина в русском ресторане «Распутин», куда мы пришли сразу же после службы в церкви, где я приняла причастие.

Я приняла причастие, хотя мы и опоздали к началу службы. Мы опоздали из-за пани Ноны, которая возилась со своим нарядом минут сорок. И пани Нона, шепнув мне «я попробую договориться», ринулась в притвор. Для меня, человека исключительно светского, было неожиданностью, что она действительно договорилась. Пока старый батюшка отправлял дальнейший порядок службы – молодой его гость – отдельно от всех, принял у меня исповедь. Я разрыдалась. А в церкви негде было яблоку упасть. Этой службой начинался годичный церковный круг великих праздников, четырнадцатое сентября. Уму непостижимо.

Непостижимо, как мы сразу после службы оказались в вертепе.

Никого там не было, кроме компании лиц кавказской национальности, поглощающей хаш, да директора ресторана Ильи Лернера, бывшего у них за тамаду, да двух музыкантов – скрипача и тапера, да официанта Сережи.

Мы было покусились заказать суп харчо, но Лернер на мягких лапах подошел к нам и замурлыкал:

– Харчо вы можете покушать у нас хоть каждый день, а хаш мы готовим особо – девочки целую ночь не спали. Сами лаваш пекли. Рекомендую попробовать – это очень-очень специально.

– Да знаю я ваш хаш, – хотелось сказать мне, но я не посмела