Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

Когда ехали сюда, то я, честно говоря, думал, что меня только потерпят среди поэтов, выступающих с законченными вещами, а я мог поделиться лишь некоторыми соображениями.

И тогда я рассказал, как у нас, на Буцефаловке, когда был в школе самый первый урок по труду – это еще до войны было – и мы два часа обрубали зажатый в тиски кусок металла, больше попадая молотком по пальцам, чем по зубилу, то после урока мы вымазали руки тавотом с опилками, которые мы выковыривали из тисков, и шли по улице вперевалочку, чтобы нас принимали за рабочих. Потому что в наших краях, где гудели по утрам гудки Электрозавода, Мостяжарта, Лепсе и Инструментального, в те годы самой большой честью было считаться рабочим. Потому что когда одного старого рабочего спросили, что он считает главным положительным качеством человека? – это уже после войны было, – то он ответил: «Стыд». Ему хотели подсказать поправку: «Может быть, совесть?», но старик не согласился, и отверг, и сказал, что «совесть – это уже потом и сознательное. А стыд есть рвотное движение души».

И парторг завода стукнул кулаком по столу и сказал: «Верно! Это когда душа чего-то не принимает! Это первый шаг к порядочности!»

А после этого все встали из-за стола, чтобы пойти посмотреть маленький фильм о том, на что способны машины «Жигули» и их невероятные водители – мало того, что они, как каскадеры, мчались на двух колесах одной стороны, но при этом их напарники еще вылезали из окон и меняли на ходу оба колеса другой стороны и многое другое, чего не опишешь, и, может быть, самое главное, что у водителей, которые переговаривались друг с другом по рациям, были не загадочно-хищные лица ковбоев и сверхчеловеков, а обычные спокойные и полноватые лица с висящими усами, которые встретишь на любой улице.

– Это наши заводские шоферы, – сказал парторг завода и спросил: – Мне сказали, вы уходите?

– Лопатку колет, – говорю. – Мне уже лет о-го-го, а у меня сынишка…

Он меня поздравил с сыном и сказал, что у него дочки. А когда я тихонько попросил Леонида Владимировича отвезти меня в гостиницу, то заместитель главного конструктора удивился. Но я ему показал пальцем на левую сторону пиджака, под которой у людей с обычной анатомией помещается сердце, и он нахмурился и понимающе кивнул.

И я тихонько пошел вниз к машине, пока никто не заметил, что я весь, в нарушение всех законов медицины, превратился в одно довольно неважно работающее сердце.

И все подтверждалось.

Все подтверждалось: и ночь за огромным гостиничным окном в номере, который мне лично выпал у судьбы, и поездка, которая потихоньку начинала уже становиться воспоминанием, потому что утром меня разбудит телефон, и мы поедем на аэродром, и улетим в Москву, и тогда остается выполнить только долг перед собой, а если я нащупал нечто важное и универсальное, то и долг перед жизнью, – но пока все было наполнено тем первичным, еще не расчлененным на подробности чувством восхищения, без которого, опять же, как мне казалось, вообще невозможно ничто в человечьей судьбе. И если это все не пропадет при приезде, то мне остается только записать все это, чтобы растолковать все это, чтобы все это не потонуло в дебатах и опровержениях. И будь что будет, дорогой дядя.

Но я хотел как лучше.

И я опять влез под ледяной душ, и стоял под ним, пока немножко не отошел, и опять потом поставил пепельницу возле себя, и курил, и не мог уснуть. Но потом заснул. Плакал и смеялся во сне, но это теперь уже не имело значения.

20

Дорогой дядя!

Последнее, что было в Америке.

Они стояли и смотрели на меня.

Дорогой дядя, я же всех разозлил – и ихних, и наших – своей безвкусицей, своим неуместным хохотом, своими нелепыми претензиями кого-то и отчего-то спасти, своими идиотскими поисками ключевого понятия, сло’ва-панацеи. В то время как на белом свете давно уже тридцать второе мартобря, а у алжирского бея под самым носом шишка.

Глаза у них были сощурены. Руки они держали в карманах штанов, за одну этикетку которых молодые идиоты и идиотки у нас дома платят двести рэ.

Я тоже смотрел на них.

Они так хотели быть мужественными и своевольными, что не заметили, как ими торгуют по сходной цене.

– Господи… – сказал я. – Не надо мне мстить… Я хотел как лучше.

Они стояли и смотрели на меня.

Ну ладно, чего уж там.

Я шагнул к ним. Чего тянуть?

Но они расступились.

Я вошел в пивнушку. У нас, на Буцефаловке, такие назывались «американками». Дверь за мной закрылась, потом снова открылась – кто-то заглянул внутрь и закрыл окончательно.

– Садись, – сказал лысый гигант с вислыми усами.

Я присел напротив.

– Ты ничего о нас не знаешь, – сказал он. – А берешься судить.

– Потому и берусь, – говорю.

– Мы же здесь живем, – сказал он. – Раньше сюда бежали, а теперь здесь живут. Это Новый Свет… Ты скажешь – был Новый, а сейчас устарел?.. Не торопись. Ты не понял нашу суть. Суть Америки. Я тебе объясню.

– Только попроще, – говорю. – Я тупой.

– Я тоже ни во что сложное не верю, – сказал он. – Тут мы сходимся. В остальном – нет. Меня однажды нанял человек – назовем его Капитан…

– Покороче, – говорю. – Меня ждут. Мне не до историй.

Знаем. В Кейптаунском порту, с какао на борту «Жаннета» поднимала такелаж. И прежде чем уйти в далекие пути, на берег был отпущен экипаж… Идут, сутулятся, сливаясь с улицей, и клеши новые ласкает бриз… Знаем, пели… Гарри, Кэт, таверна, выстрел… У нас тоже есть чувствительные уголовные романсы.

Вислоусый гигант помолчал, потом сказал:

– На лодке был сильный мотор, но из гавани мы выходили на веслах. Потом я включил двигатель.

При выходе обогнали пыхтящую барку.

Кэт сказала:

– Не притирайте, черт побери, дайте ему жить.

Капитан сказал:

– Однако, хотя вы и пташка, а знаете, что к чему. Откуда бы?.. Мы всегда идем на полгавани впереди.

…Кэт – ну ясно, затрепанное имя. Бризы, муссоны, «смит-вессоны»…

Она сказала:

– Я знаю, как вся грязь летит на того, кто отстанет… Значит, и на меня.

Капитан сказал:

– Все дело – в индивидуальном продукте. Ты производишь надежду, а я – веру.

– И тогда пошло. Я, – сказал Вислоусый, – сразу подумал, что несдобровать кораблю из-за этого. Стою. Мое дело маленькое. Потом слышу – они заспорили, кто лучшего человека оставил дома.

Заспорили, засмеялись, перестали спорить. Она сказала:

– А кого Пирсон оставил дома? Парень он видный. – (Пирсон – это я.)

Капитан сказал:

– С его фигурой надо в каждом порту оставлять лучшую девушку в городе…

Капитан сказал:

– Слушай, Пирсон, покажи ей свое