Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

споре была сделана ленивая и телесная красотка, что недвусмысленно намекало на то, что красота все рассудит и спасет мир, – опасная идея и мучительно знакомая.

Опять подняли архивы. Да, точно. Красота спасет мир – написано у Достоевского. Опять идея русская. Москва, та самая, которая слезам не верит. Тут уж не до шуток. Доложили папе.

Папа сказал:

– Знаю. Но у Достоевского не сказано, что красота спасет мир хохотом.

– Но ведь секта интернациональная!

– Смех – природное явление, – вздохнув, сказал папа и добавил: – Как и глупость. Дайте мне русский перевод.

Папа был умнейший человек, и канцелярия многое ему прощала. Даже то, что он объявил во всех церквах, что апокалипсис может быть отменен, хотя это подрывало коммерцию «Гешефт-Махер-компани». Но хохот?!

Русский перевод был доставлен папе, который хорошо знал русский язык. И когда через некоторое время подошли к двери его опочивальни, то с ужасом услышали хохот. Папа смеялся.

Это было невозможно, но было. Что он нашел смешного в бездарных виршах? Но оказалось, дело обстоит еще хуже. Подглядели в замочную скважину и совсем смутились душой. Папа читал не вирши, а предисловие к ним. Он громко повторял фразу солидного научного вступления «Для нас любовь Гарри и Амелии является лишь крючком, на который нанизана его биография» – и почему-то хохотал.

Весь порядок в мире держится на страхе и слезах. И закралась ужасная догадка – а вдруг он объявит, что апокалипсис может быть отменен хохотом. Это было уже не смешно.

В папу выстрелили.

И только тогда возмутились народные массы, которых наконец проняло. В кино стало смотреть нечего. А так как ценности, в защиту которых был объявлен Крестовый поход, показывали именно в кино, то ценностей не стало, кроме самой примитивной – жить хочется.

А поскольку с увеличением личных башлей «компани» государственная казна стала почему-то быстро нищать, то жить всем хотелось почему-то тем больше, чем у меньшего числа людей был на это шанс.

И пошли демонстрации с выкриками. Это бывало не раз и мало кого беспокоило из высших сил «компани»: можно послать ангелов и заткнуть рты.

Но тут появилась еще одна непредвиденная сила.

Но об этом в другой раз, дорогой дядя.

17

Дорогой дядя!

Ну, наступило, стало быть, то главное, из-за чего мы сюда приехали в Тольятти.

Дорогой дядя, за мир сражаются, если что-то ему грозит. А если б не грозило?

Но разве мы для этого существуем тысячи лет – поэты, беспризорники Вселенной, а? Разве мы для того, чтоб затыкать дыры в латах или в штанах, мы, умеющие кричать даже шепотом и рассказывающие о людском единстве, рассказывая о себе?

И на этой встрече книголюбов и поэтов Тольятти я не заметил ни одного робота и ни одного жреца. На этой встрече я видел сосредоточенные лица людей, не занимающихся ни изгнанием беса из тела, ни тягостными и недоуменными усилиями изгнать из души зверя, справедливо полагая, что об этом позаботилась эволюция.

И в эту встречу мы не занимались само-пере-вос-пита-нием под чей-то не вполне ясный эталон и не рыдали от мифического первородного греха. Потому что никакого первородного греха нет, но есть гигантская разница между эталоном и идеалом. И потому сейчас просто и сосредоточенно жили той второй половиной реальной жизни, духовной, без которой и первая половина никнет.

Загадка поэзии не в том – понятно ли с ходу, о чем в стихе рассказано, или надо догадываться. Все непонятное можно, конечно, дешифровать, и тогда брюсовские «фиолетовые руки на эмалевой стене», наделавшие столько шуму в начале века, оказываются нормальным описанием тени листьев на кафельной печке. Непонятность – это не загадка. Тогда любой рецепт в аптеку – загадка.

Загадка в том, почему одни понятные слова душу восхищают, а другие понятные слова только теребят нервишки, а чаще всего – уши.

Поэтому с переводами Пушкина такой конфуз. И Пушкин с ходу понятен, и Некрасов, а в переводах Некрасов выглядит выше Пушкина. Потому что в пушкинских переводах пропадает самая малость – Пушкин. И это вам докажет любой переводчик.

А как на чужом языке показать, что простейшие слова из одной беспризорной песни – это не протокольное изложение обстоятельств, а высочайшая поэзия, когда и свои-то стесняются это признать, поэзия нижней паузы перехода; после выдоха, но перед вдохом.

Ох, умру я, умру я,

Похоронят меня.

И никто не узнает,

Где могилка моя.

И никто не узнает,

И никто не придет.

Только ранней весною

Соловей пропоет…

Как перевести на другой язык слова, которые на родном языке притрагиваются к молчанию!

– Что есть искусство? – вопрошал я себя, сколько себя помню. – Зачем оно?

Много надо было пройти дорог, прежде чем понял, что искусство – это предчувствие.

Встречи, любовь, страх, смерть, работа – все это жизнь. Иногда кажется, что искусство подсобно ей.

Но и искусство – жизнь.

Разве затем песня, чтобы рассказать о чем-нибудь? Нет. Рассказать можно и не в песне. Песня – чтобы петь.

Потому что человек поющий – это человек иного качества, чем он сам же, но не поющий.

Человек поющий делает бессмысленное дело. Нет для него смысла в сегодняшнем дне, пока говорят: пою, чтобы разогнать тоску и улучшить настроение, – ничего не ясно. Если песня, чтобы улучшить настроение для цели остальной практической жизни, то почему нельзя это делать физзарядкой или таблетками? Смотрите – душевные болезни, безумие лечат медицинским путем. Неужели для такого пустякового дела, как настроение, тысячи лет сотни тысяч поэтов поют, оплакивают песню, умирают за песню.

С чем сравнить коллективный подвиг поэтов? Не надо его ни с чем сравнивать. Потому что сравнить его не с чем.

Во имя чего тысячи лет гибельны судьбы поэтов?

Во имя Образа Человека, предчувствием которого живет коллективная душа поэтов. Во имя Образа того Человека, который будет подобен поэту в миг зарождения в нем песни и будет подобен любому человеку в такой же миг – миг восхищения.

Поэзия – это хорошо. Плачет ли она или смеется – это хорошо. Никто не знает, почему это хорошо, но это хорошо. Может, она помогает родиться в человечьем мозгу органу, заведующему восхищением.

Тогда поэты – это первенцы, это заброшенные дети будущего. Поэты – это беспризорники, потерявшие будущих родителей. Значит, и относиться к ним нужно как к беспризорникам. Все недостатки их и достоинства – отсюда. Надо относиться к ним так, как отнеслась к беспризорникам революция.

Нельзя гнать их, иначе лучшие из них гибнут, а худшие ожесточаются. Надо любить их и помнить, что где-то в будущем у них был счастливый очаг, который они потеряли, и вот теперь греются у чужого огня. Надо сажать их за стол.