Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

два мыслителя редко, если вообще когда-либо, причисляются к одной и той же научной традиции, в их понимании войны и насилия есть много общего. Несмотря на разные эпистемологические рамки, они оба интерпретируют насилие как социальную и онтологическую необходимость. Сочетая аналитический и нормативный подходы, они рассматривают такие события, как война и кровопролитие, в качестве мощного генератора индивидуальных и коллективных смыслов, равно как и в качестве катализатора драматических социальных преобразований. Несмотря на то, что их исходные позиции очень различны, метафизические диагнозы насилия и общества, поставленные этими мыслителями, во многом совпадают.

Для Сореля (Sorel, 1950 [1908]) насилие является неотъемлемым механизмом социальных изменений. Его внимание сосредоточено, в частности, на пролетарском насилии, которое, по его мнению, играет главную роль в ходе свержения эксплуататорского капиталистического правления. Однако, в отличие от традиционного марксизма, Сорель предлагает волюнтаристскую и во многом иррационалистическую модель революционных преобразований. По его мнению, для таких радикальных изменений необходимы как идеологические, так и насильственные средства: политический миф о всеобщей забастовке и усиление классовой борьбы. Сорель понимает идею всеобщей забастовки как романтический, вымышленный, но мощный символ, способный спровоцировать пролетарское выступление. Опираясь на бергсоновскую концепцию интуиции, Сорель убежден, что все люди, включая представителей рабочего класса, движимы эмоциями, а значит, ими можно управлять, в частности, через миф о всеобщей забастовке. В то время как этот политический миф обеспечивает идеологическую мотивацию и руководство, главным инструментом для социальных преобразований является классовая борьба. Он называет этот процесс «героической агрессивностью», которая ничем не отличается от стандартных военных действий: «Пролетарские акты насилия… представляют собой самые настоящие военные действия; они имеют то же значение, что и военные маневры, и служат для разведения по разные стороны враждующих классов» (Sorel, 1950: 105). Цель этих действий состоит в том, чтобы усилить классовые различия, поляризовать рабочих и буржуазию, сделать очевидным образ врага, чтобы приблизить успех революции.

Иными словами, классовая борьба, в понимании Сореля, – это не метафора, а реальный, кровавый, жестокий конфликт, который может быть разрешен только путем применения силы и победы одной стороны над другой. С этой точки зрения появление лучшего общества невозможно без кровопролития и жестких забастовок, которые являются лишь отдельными эпизодами, происходящими на полях сражений в более масштабной социальной войне: «Социализм не мыслим без апологии насилия… забастовка – это элемент войны… социальная революция – это продолжение той войны, в которой каждая серьезная забастовка является эпизодом» (Sorel, 1950: 301).

У Сореля насилие ассоциируется с моральным возрождением и перерождением общества, очищенного от материалистического декаданса. Через применение этого революционного, чистого и справедливого насилия рабочие обретают святость. Его революционный синдикализм понимается как новая и высшая моральная ступень цивилизации, требующая кровавых жертв. С этой точки зрения насилие неизбежно, поскольку старый, несправедливый и морально развращенный социальный порядок не может быть сменен путем реформ; единственным действенным способом является применение силы.

Зиммель формулирует аналогичный аргумент, но в более широком контексте тотальной войны. Хотя в его ранних исследованиях конфликт рассматривается как конститутивный элемент социального порядка и как необходимый шаг в преобразовании групповой динамики на микроуровне, его более поздние работы развивают эту точку зрения гораздо дальше в контексте событий, вызывающих радикальные преобразования на макроуровне. К таким событиям, безусловно, относится война. Для Зиммеля (Simmel, 1955 [1908]) все социальные конфликты обладают некоторыми универсальными чертами: они выступают в качестве источника групповой интеграции, делают более явным размежевание между группами за счет усиления коллективной полярности, укрепляют лояльность внутри группы и способствуют централизации групповой структуры.

Однако война – это нечто большее, чем социальный конфликт. По его мнению, война представляет собой «абсолютную ситуацию», уникальное социальное событие, которое кардинально трансформирует все общество и его основные ценности, принципы и практики. Обращаясь к событиям Первой мировой войны, Зиммель (Simmel, 1917: 20) заявляет: «Большинство из нас сейчас живет в ситуации, которую можно назвать абсолютной. Все ситуации и обстоятельства, в которых мы оказывались в прошлом, были в чем-то относительными, когда выбор между большим и меньшим выглядел как нечто обыденное. Теперь же проблема выбора перестала существовать, поскольку мы сталкиваемся с абсолютной ситуацией. Перед нами больше не стоит количественная дилемма: когда и чем мы должны пожертвовать или пойти на компромисс».

Война обостряет переживания человека и воссоздает смысл жизни за пределами повседневной банальности. С одной стороны, война означает конец потребительской одержимости (того, что он назвал «маммонизмом» и «хаосом души»), поклонения деньгам и товарам как таковым, а с другой стороны, она действует как «объединяющая, упрощающая и концентрирующая сила», благодаря которой индивидуальная жизнь подчиняется высшей цели коллективного самосохранения. Война предлагает бегство от «циклического повторения повседневной жизни», поскольку она дает «глубоко волнующий экзистенциальный опыт экстатического чувства безопасности, которое освобождает нашу личность от запретов и вновь открывает ее для социальных импульсов» (Joas, 2003: 65). Несмотря на пролитую кровь и убийства, война – это тотальное событие, освобождающее потенциал человека, поскольку она создает «форму и средство для истинного возвышения жизни» (Watier, 1991: 231). Как и Сорель, Зиммель рассматривал жестокий опыт войны как трансформацию социальных отношений и человеческой души. Контекст войны воспринимался им как «сулящий великие возможности», укрепляющий коллективную солидарность и потенциально создающий новых людей. Жертвуя своей жизнью, солдаты повышают тем самым значимость того коллектива, к которому они принадлежат. В этом процессе возрождается моральная основа общества и становится возможным установление нового социального порядка.

Современная актуальность воинствующего мышления

Ужасающий опыт двух тотальных войн XX века, итогом которых стали почти 70 миллионов унесенных человеческих жизней, оказал серьезное влияние и на социологическую теорию. Любым ассоциациям с концепциями и идеями, трактующими войну и насилие в аналитически нейтральном или даже косвенно позитивном свете, отныне не находилось места в академической сфере. Это объяснялось тем, что, во-первых, интеллектуальный милитаризм fin de siecle[20] считался частично ответственным за ужасы двух войн, а, во-вторых, «воинствующее» осмысление социальной жизни было признано нерелевантным для понимания социальных реалий индустриального общества, сложившегося после Второй мировой войны. В результате «воинствующая» традиция классической социальной мысли была в значительной степени забыта – либо через прямое неприятие, либо через неосознанное подавление. Любое серьезное обращение к этим работам расценивалось как попытка реабилитации социал-дарвинизма, вызывающая мгновенное неприятие как морально предосудительное деяние. Как следствие, большую часть второй половины XX века в социальной мысли доминировали «пацифистские» теории, опирающиеся на «мирные» интерпретации Маркса, Дюркгейма и Вебера и представляющие классовое и политическое неравенство (неомарксизм, теория конфликта), функциональность нормативной системы (структурный функционализм) или бюрократическую рационализацию (неовеберианство) в качестве ключевых тем социальной жизни в индустриальную эпоху.

Однако,