Читать книгу - "История философии - Энтони Грейлинг"

могу представить себе лучшего выражения для характеристики этих сходств, чем „семейные сходства“; ибо различные сходства между членами семьи: телосложение, черты лица, цвет глаз, походка, темперамент и т. д. и т. п. — точно так же накладываются друг на друга и перекрещиваются. — И я скажу: „игры“ образуют семью».

В этих играх выражения имеют свои употребления, функции, цели, назначения, роли, применения — Витгенштейн использует все эти слова, говоря о том, что с ними делают, — и общая идея состоит в том, что значение выражений заключается в той роли, которую они играют в языковых играх, к которым принадлежат. Иногда это называют «теорией значения как употребления», что упрощает дело, но не является неверным, если помнить о настойчивом утверждении Витгенштейна, что «знание значения» выражения — это не внутреннее ментальное состояние «понимания», а техника: знать значение выражения — значит владеть техникой следования правилам его употребления. Причем правилам употребления не просто этого конкретного выражения, а языка как такового: быть говорящим — значит, с холистической точки зрения, быть носителем всего языка в целом.

Витгенштейн настаивает на том, что правила, соблюдаемые при «следовании правилу», не должны пониматься как составляющие структуру, которая принудительно предопределяет, какой результат должно дать их правильное применение, как, например, это делают правила умножения в арифметике. Тем, что делает правило правилом в языке, является его коллективное использование говорящими на этом языке. Поэтому, хотя правила направляют каждого отдельного носителя языка и служат для него критерием правильности, они не подобны незыблемым железнодорожным рельсам, а напротив, являются продуктом самих форм языковой жизни. Они фиксируют обычаи или практики; они подобны указателям, направляющим путника на тропе. Что оправдывает или обосновывает их? Они сами себя: «Обоснование... приходит к концу... концом же... является наше действие, лежащее в основе языковой игры».

Мы приобретаем способность следовать употреблению выражений благодаря обучению в качестве членов нашего языкового сообщества. Обучение происходит в «форме жизни», разделяемой как учителями, так и учениками. Эта общая форма жизни служит системой координат и основой для практики говорения на языке. Следствием этого является то, что язык по своей сути публичен; не может существовать языка, который знал бы и на котором говорил бы только один человек. Может существовать случайно приватный язык — вроде шифра, изобретенного Сэмюэлом Пипсом, чтобы держать в секрете свои дневниковые записи, но такой шифр лишь маскирует публичный язык. «Логически приватный язык» прежде всего невозможно было бы выучить; и в любом случае, если способность говорить на языке означает владение техникой следования правилу, то должно существовать различие между реальным следованием правилу и лишь мнением о том, что ты ему следуешь, а проверку правильности употребления могут осуществлять только другие члены твоего языкового сообщества.

Следствием аргументации в «Философских исследованиях» является то, что исследование языка для предохранения от порождающих философию недоразумений «оставляет все как есть», то есть ничего не меняет в том, как мы смотрим на мир или на самих себя, — за исключением, конечно, освобождения нас от искушения заниматься философией и тем самым, подобно мухе, попадать в ловушку мухоловки.

Однако, возможно, это не было окончательным взглядом Витгенштейна на роль философии. Заметки, над которыми он работал в конце жизни, были отредактированы Элизабет Энском и изданы в виде книги под названием «О достоверности». Это набросок аргумента в пользу того, что для того, чтобы мы вообще могли что-либо делать, у нас должны быть некоторые несомненные убеждения. Он отталкивается от муровского аргумента «Вот одна рука» и излагает взгляд, согласно которому дискурсы зависят от существования некоторых суждений, не подлежащих сомнению; они служат «петлями», на которых вращается дискурс, или (если сменить метафору) руслом и берегами, по которым течет вода дискурса. Как и берега реки, со временем они могут размываться, но это должно происходить достаточно медленно, чтобы общепринятые значения выражений в дискурсе оставались относительно стабильными и цели коммуникации могли быть достигнуты.

Что интересно в работе «О достоверности», так это то, что она представляет собой упражнение в стандартной эпистемологии, обсуждение центральной и традиционной философской проблемы: как справиться со скептическим вызовом относительно возможности познания. В ней эта проблема не рассматривается как псевдопроблема, которая исчезнет сама собой, если мы обратим внимание на обычные поверхностные формы языка. Возможно, в тот момент Витгенштейн уже выходил за пределы того, к принятию чего он — в подражание собственному подходу — побуждал других: маловероятной идеи о том, что само по себе внимание к обычному языку способно решить философские проблемы.

Как уже упоминалось ранее, Витгенштейн привлек круг ревностных и восхищенных последователей. Его ученики были склонны считать, что поствитгенштейновская философия может заключаться лишь в чтении, принятии и изложении взглядов Витгенштейна. Это было далеко не здоровым явлением, поскольку оно сужало круг интересов философии и уводило от критического анализа и плодотворных разногласий, возникающих тогда, когда философы пытаются мыслить самостоятельно. Стремление к ученичеству — явление распространенное и далеко не всегда конструктивное. Тем не менее, более взвешенная оценка места Витгенштейна в истории философии сложилась примерно через два десятилетия после его смерти, и наиболее ценные аспекты его мысли теперь понимаются лучше.

ФИЛОСОФИЯ ОБЫДЕННОГО ЯЗЫКА

Школы или течения «философии обыденного языка» как таковой никогда не существовало; этот термин удобен для условного обозначения группы философов, чьи индивидуальные взгляды на то, как лучше всего заниматься философией, имели много общего — под влиянием того, что они усвоили, приняли или отвергли в общем русле философских поисков первой половины двадцатого века, направление которым задавали главным образом Рассел, логические позитивисты и Витгенштейн. Подобно тому как Кембридж был эпицентром философии в первые десятилетия века, а Вена — между двумя мировыми войнами, Оксфорд взял на себя эту роль в четверть века после 1945 года. В то время и в том месте такие влиятельные фигуры, как Гилберт Райл, Джон Остин, Ричард Хэар и (хотя он и не любил ярлык «философа обыденного языка») Питер Стросон, были в числе светил этого университетского городка, забитого до отказа множеством философских талантов и куда стекались в качестве аспирантов многие из тех, кто позже стал светилами философии в Америке, Австралии и других странах. В философском отношении Оксфорд в течение нескольких десятилетий после 1945 года был тем же, чем Париж был для средневековых клириков.

Те, кого можно отнести к направлению «философии обыденного языка», в основном разделяли следующие убеждения относительно того, чем является и что делает философия. Они сходились во мнении, что это не наука; её проблемы решаются не путем наблюдения и эксперимента, а