Читать книгу - "История философии - Энтони Грейлинг"

что существует на самом деле. Если по иным причинам у нас нет оснований признавать существование данного x, то это повод отвергнуть или скорректировать саму теорию. Чтобы решить, что именно существует, мы обращаемся к лучшим из имеющихся у нас научных теорий.

Кроме того, Куайн требовал, чтобы любая сущность, дабы считаться легитимной, обладала четкими «критериями тождества» — то есть, если мы хотим включить некую вещь X в нашу онтологию, должна быть возможность отличить ее от какой-либо другой вещи Y. Он демонстрирует это, показывая, как выглядит при ближайшем рассмотрении объект, лишенный четких критериев тождества, в данном случае — «возможный толстяк»: «Возьмем, к примеру, возможного толстяка в этих дверях; и, опять же, возможного лысого в этих дверях. Являются ли они одним и тем же возможным человеком или это два разных возможных человека? Как нам это решить? Сколько всего возможных людей в этих дверях? Больше ли там возможных худых, чем толстых? <...> Или же понятие тождества попросту неприменимо к неактуализированным возможным сущностям? Но какой смысл можно найти в разговорах о сущностях, про которые нельзя с уверенностью сказать, что они тождественны самим себе и отличны друг от друга?» Его лозунг для этого принципа звучит так: «Нет сущности без тождества»*.

Куайновская критика различения аналитического и синтетического содержится в его знаменитой статье «Две догмы эмпиризма» (1951), в которой он, будучи сам последовательным эмпириком, указывает на моменты, в которых, по его мнению, позитивизм заблуждался. «Одна [догма] — это вера в некое фундаментальное различие между истинами аналитическими, основанными на значениях независимо от фактов, и истинами синтетическими, основанными на фактах. Другая догма — это редукционизм: вера в то, что каждое осмысленное утверждение эквивалентно некоторой логической конструкции из терминов, отсылающих к непосредственному опыту».

Отказ от различения аналитического и синтетического вытекает из экстенсионализма Куайна, поскольку идея аналитичности по сути своей опирается на интенсиональное понятие значений, и его вопрос звучит так: «что вообще представляют собой значения?» Куайн выделял два типа утверждений, которые обычно характеризуются как аналитические: те, которые логически истинны, включая тавтологии, такие как «ни один неженатый мужчина не женат», и нетавтологические утверждения, такие как «все холостяки неженаты». Первые истинны в силу входящих в них логических частиц — «ни один» и «не-». Вторые, хотя в своем исходном виде и не являются логической истиной, могут быть сведены к ней путем демонстрации того, что входящие в них термины синонимичны, либо путем замены одного из терминов синонимом для выявления лежащего в его основе тавтологического характера — например, заменяя «холостяков» на «неженатых мужчин». Следовательно, теперь вопрос заключается в том, располагаем ли мы четким понятием «синонимии».

Возможно, такое понятие можно получить с помощью определения, полагая два термина синонимичными, если их можно определить друг через друга. Может ли это сработать? Но на чем основываются определения? Ответ: на эмпирических наблюдениях лексикографов за тем фактом, что носители языка трактуют определенные выражения как синонимы, так что одно может служить определением другого. Но в таком случае само определение объясняется через синонимию и не может без порочного круга привлекаться для объяснения синонимии. (Впрочем, Куайн допускает, что определение может предписывать синонимию в случаях конвенционального введения новых технических обозначений.)

Если определение не объясняет синонимию, то как насчет взаимозаменимости salva veritate? Можно оставить в стороне тривиальные случаи, такие как невозможность взаимозамены выражений «неженатый мужчина» и «холостяк» в предложении «слово „bachelor“ состоит из восьми букв», и обратить внимание на более интересный факт: гетеронимичные (несинонимичные) термины могут замещать друг друга salva veritate, как когда «утренняя звезда» заменяет «вечернюю звезду» в предложении «вечерняя звезда — это Венера». Как это показывает, взаимозаменяемости еще недостаточно для синонимии.

Как насчет предположения, что аналитические высказывания, если они вообще существуют, являются необходимыми? Поскольку суждение «необходимо, что все холостяки — холостяки» истинно, то если «холостяк» и «неженатый мужчина» взаимозаменимы salva veritate, мы можем утверждать, что суждение «необходимо, что все холостяки — неженатые мужчины» тоже истинно, а это, в свою очередь, позволяет нам сказать, что суждение «„все холостяки — неженатые мужчины“ аналитично» является истинным. И это означает, что «холостяк» и «неженатый мужчина» синонимичны в требуемом смысле.

Куайн отвергает это как «фокус-покус» на том основании, что разговоры о «необходимости» уже предполагают понятие аналитичности, и что в любом случае модальность, с его точки зрения, вызывает серьезные сомнения. Он также отверг попытку Карнапа показать, что даже если понятие аналитичности слишком неопределенно в естественном языке, можно построить точный формальный язык, семантические правила которого будут точно определять, какие предложения являются аналитическими — а именно те, которые истинны в этом языке исключительно в силу данных правил. Такое понятие, разумеется, является не понятием аналитичности вообще, а лишь понятием «аналитичности в искусственном языке» и, следовательно, не отвечает на возражение Куайна.

Если различия между аналитическими и синтетическими высказываниями не существует из-за несостоятельности первого понятия, то отсюда следует, что все высказывания являются синтетическими — даже утверждения логики и математики. Куайн принимает этот вывод. Для его объяснения он предлагает метафору паутины — «паутины убеждений», — внешние края которой (и только они) находятся в непосредственном контакте с миром через чувственные стимуляции, вызываемые этим миром, и где, следовательно, наши утверждения могут пересматриваться в свете этого опыта. Но чем глубже мы проникаем в паутину, тем слабее становится эффект этих воздействий, так что в самом центре паутины утверждения логики и математики кажутся незыблемыми, словно не подлежащими пересмотру. Однако если по паутине будет нанесен достаточно сильный удар, ударные волны могут докатиться даже до утверждений логики.

Этот взгляд представляет собой форму «холизма» — представления о том, что паутина убеждений держится вместе как единое целое и поддерживает себя как целое. Он бросает вызов другой «догме», которую Куайн обнаружил в эмпиризме, — «редукционизму», тезису о том, что отдельные утверждения в научных теориях подтверждаются или опровергаются относящимися к ним конкретными наблюдениями. Холизм Куайна противостоит этому, утверждая, что «наши высказывания о внешнем мире предстают перед трибуналом чувственного опыта не индивидуально, а только как единое целое... научные высказывания не уязвимы для неблагоприятных наблюдений по отдельности, поскольку лишь совместно, как теория, они влекут за собой свои наблюдаемые следствия».

Следствием скептицизма Куайна в отношении значений является невозможность утверждать, будто «значение предложения — это выражаемая им пропозиция», хотя многим подобная точка зрения казалась вполне естественной. В частности, когда мы переводим с одного языка на другой и говорим, что предложения на разных языках «означают одно и то же», мы полагаем, будто утверждаем, что эти