Читать книгу - "История философии - Энтони Грейлинг"

способности и предрасположенности, но помимо них не существует какой-то отдельной вещи — сознания, состоящего из ментальной материи.

Более того, понятия сознания и тела не принадлежат к одной и той же логической категории, так чтобы быть равными, но противоположными метафизическими партнерами. Понятие тела относится к категории, в которой применимы другие физические понятия, такие как пространство, цвет, движение и вес, и где субъектами предикации цвета, веса и т. д. являются вещи. Понятие сознания принадлежит к категории того, что люди (и другие животные) делают — например, помнят, надеются, желают, вычисляют, думают, — и того, что они предрасположены делать в определенных обстоятельствах, например «чувствовать боль» при ожоге, «хотеть пить» при обезвоживании и тому подобное. Райл утверждал, что типичное заблуждение, будто «когда мы на что-то ссылаемся, обязательно должно существовать нечто, на что мы ссылаемся», мешает нам увидеть, что, ссылаясь на ментальные состояния и процессы, мы делаем вовсе не то же самое, что при отсылке к физическим вещам. Действительно, говорил он, разговоры о ментальных явлениях — это просто сокращенный способ говорить о поведении, сокращение, заимствованное из отсылающего к вещам языка, используемого для физического мира.

Идея о том, что разговоры о мыслях, намерениях и желаниях — это сокращенный способ говорить о поведении, получила название логического бихевиоризма. Райл не отказывался от ярлыка бихевиориста, хотя и полагал, что лучшим названием для его взглядов могла бы стать «феноменология», поскольку они касаются того, что очевидно — что проявляется, поддается наблюдению, — когда мы используем менталистский словарь, который (по его мнению) претендует на то, чтобы отсылать к сущностям или событиям, скрытым в приватном ментальном пространстве. Как показывает этот пример, «логический бихевиоризм» — это тезис о значениях понятий и терминов, и он отличается от бихевиористских теорий в психологии, в которых психологические состояния и процессы исследуются в терминах стимула, реакции, научения и подкрепления. Однако он разделяет с ними (и в еще большей степени с «методологическим бихевиоризмом» — общим представлением о том, что правильный метод понимания разговоров о ментальных явлениях заключается в том, чтобы ограничить внимание наблюдением за поведением) идею о том, что менталистский язык по меньшей мере проясняется, а возможно, и вовсе становится избыточным при переводе в термины, описывающие поведение.

Райл направляет вспомогательный аргумент против того, что он называет «интеллектуалистской легендой», а именно: против идеи, что совершению человеком разумного действия предшествует сознательный внутренний акт планирования, направляющий это действие. Его аргумент, известный как «регресс Райла», состоит в том, что этому внутреннему акту, если он направляется разумно (а мы предполагаем именно это), следовательно, и самому должен был предшествовать внутренний разумный акт планирования. Но если так, то, в свою очередь, этому планированию должно было предшествовать... и так далее. «Если бы для разумного выполнения любой операции сначала требовалось совершить предшествующую теоретическую операцию — и совершить ее разумно, — то для любого человека было бы логически невозможно когда-либо вырваться из этого круга». Этот аргумент бросил вызов всем последующим «когнитивистским» теориям, постулирующим ментальные предпосылки рационального поведения, такие как предвосхищение, принятие решений и формулирование стратегий.

Мимоходом стоит отметить еще один момент. Райл противоречиво утверждает, как уже отмечалось, и то, что существует «официальная доктрина» о природе сознания — доктрина, принимаемая «очень многими философами, психологами и другими [исследователями, которые] беспрекословно признают ее истинность», — и то, что его собственная доктрина «не выведена из аргументов философов и не опровергается ими». Смысл его книги как раз в том, чтобы продемонстрировать, что картезианский дуализм сознания и тела — философский взгляд, столь многих введший в заблуждение, — можно исправить с помощью его философского анализа, тем самым уберегая многих от заблуждений. Либо философия имеет важные последствия, к добру или к худу (что Райл и демонстрирует), либо она ничего не меняет (как он утверждает).

Дж. Л. Остина (1911–1960) следует отличать от юриста XIX века Джона Остина, а его книгу «Смысл и сенсибилии» — от романа Джейн Остин «Чувство и чувствительность». Каламбурное название книги Остина не раз давало повод для комичных ситуаций во время университетских семинаров. Она была опубликована в том же 1962 году, что и другая его книга — «Как совершать действия при помощи слов» (обе вышли посмертно).

Как и Райл, Остин начинал как классический филолог, но вскоре обратился к философии. За исключением выдающейся службы в военной разведке во время Второй мировой войны, а также поездок в Гарвард для чтения лекций памяти Уильяма Джеймса в 1955 году и в Беркли (Калифорния) в 1958 году, вся его карьера прошла в Оксфорде. При жизни он публиковался мало; наиболее значительной его работой стал перевод труда Фреге «Основания арифметики» в 1950 году. Первую из двух упомянутых выше книг на основе его рукописей подготовил к публикации его коллега Дж. Дж. Уорнок, вторую — другой коллега, Дж. О. Урмсон. Лекции памяти Уильяма Джеймса вышли под названием «Как совершать действия при помощи слов», а лекции, которые Остин читал ежегодно начиная с 1947 года под названием «Проблемы философии», постоянно дорабатывая и приукрашивая их, были объединены в книгу «Смысл и сенсибилии».

В этих последних лекциях Остин избрал в качестве удобной мишени вторую книгу А. Дж. Айера «Основания эмпирического знания» (1940), где излагался феноменалистический взгляд на познание, и подверг ее классической атаке с позиций философии «обыденного языка»*. Как следует из этого и из самого названия книги, главным объектом внимания Остина является восприятие.

Остин оказывал огромное влияние в Оксфорде благодаря дискуссионной группе, которую он проводил с коллегами по субботним утрам. Будучи неизменно вежливым, он тем не менее оставался доминирующей фигурой; некоторые коллеги его побаивались. Субботние встречи проходили в неформальной и дружеской обстановке, однако неослабевающее внимание к вопросу «что именно вы имеете в виду под... ?» определяло содержание дискуссий, а через них — и философские взгляды, преобладавшие в Оксфорде того времени.

Иллюстрацией стиля философствования Остина служит то, как он разграничивает совершение чего-либо по ошибке и совершение чего-либо случайно. Представьте, что у вас есть осел, но в один прекрасный день вы проникаетесь к нему глубокой неприязнью и решаете его застрелить. Вы берете ружье, идете на луг, где он пасется, целитесь и стреляете. Предположим, в самый момент выстрела ваш осел делает шаг в сторону, и в результате вы попадаете в другого осла, стоявшего позади него, и убиваете его. Вы убили второго осла случайно. Но представьте, что дело происходит вечером, ваша ненависть к собственному ослу подогрета виски, вы целитесь и стреляете... в чужого осла.