Читать книгу - "Развод и замуж за спасателя - Селин Саади"

с лёгкой насмешкой приветствую его, — У вас какие‑то вопросы к Полине

Викторовне?

Она вздрагивает и ошарашенно поворачивается.

Я не реагирую на её изумление, наблюдая лишь за тем, как меняется лицо Черкасова.

В зале будто становится тише.

Все наверняка наблюдают за этой сценой.

— Соболев, — цедит он, — вы вмешиваетесь не в своё дело.

Вскидываю бровь.

— Служба безопасности имеет прямое отношение к безопасности персонала, — спокойно отвечаю.

— Или вы считаете иначе?

Полина пытается освободиться от неловкой ситуации:

— Макар, всё в порядке, мы просто…

— В порядке будет, когда мы разберёмся с приоритетами, — перебиваю я. — Здесь не место для

личных бесед во время дежурства.

Вижу, как Черкасов стискивает зубы, а его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки.

— Полина Викторовна, зайдите ко мне после смены, — бросает он.

Я прищуриваюсь, чуть склонив голову.

Чувствую её напряжение, вижу, как она ищет ответ, но моё поведение сбивает её с толку.

Меня оно тоже сбивает. С того момента, как эта сумасшедшая бросилась к машине, готовой

сорваться…

Внезапно раздается резкий сигнал тревоги, и голос диспетчера разносится по всему помещению:

— Пожар, улица Васильева, дом 15, пятиэтажный жилой дом, третий этаж. Есть пострадавшие,

минимум двое. Угроза распространения огня на соседние квартиры. Сбор на выезд через две

минуты. Бригада Соболева и медики.

Полина резко выпрямляется, её рука непроизвольно тянется к бейджу с именем. Вокруг

начинается суета и подготовка.

— Всё потом, — коротко бросаю я, уже на ходу доставая рацию. — Полина Викторовна, готовь

своих. Через минуту у машин.

Она кивает, мгновенно переключаясь на рабочий режим.

— Петя, собери набор для ожоговых. — говорит она в рацию: — Проверь дефибриллятор и

кислородные баллоны.

Черкасов все это время молча наблюдает, засунув руки в карманы.

Я бросаю последний взгляд на Полину, её лицо теперь сосредоточено и профессионально.

Никаких эмоций, только работа. Так и должно быть.

— В машину, док, — киваю ей. — Пробки задержат нас минут на пятнадцать, а это уже критично.

Она молча кивает и быстрым шагом направляется к выходу, на ходу отдавая последние

распоряжения своей бригаде.

Иду в другую сторону за снаряжением. Всё личное остаётся позади. Сейчас есть только работа.

Глава 15

Глава 15

Реанимобиль дергается, прорываясь сквозь плотную пробку на проспекте. Вой сирены бьет по

нервам, Петя напротив меня молча перебирает ампулы с адреналином, а меня до сих пор мелко

трясет.

И не только от вызова.

Перед глазами всё еще стоит лицо Ильи в ангаре — самодовольное, надменное. В своей

идеальной белоснежной рубашке он пришел показать, кому я теперь принадлежу.

Пришел добить после того, как вчера заморозил мои личные счета и вывесил на меня

корпоративные долги своей клиники.

Я достаю из кармана телефон. Экран светится коротким сообщением от Александра, юриста, чью

черную визитку вчера вечером Макар безапелляционно оставил на моем кухонном столе и кому

сегодня утром я звонила.«Добрый день. С адвокатами Ильи пообщался, процесс запущен.»

Я блокирую экран.

Вчера Илья выбил у меня почву из-под ног. Я сидела на полу съемной квартиры у сорванного

крана, готовая сломаться. А Соболев просто зашел, проигнорировал мою колючую гордость, молча

залез под раковину с гаечным ключом, а потом разрушил финансовую удавку моего бывшего мужа,

по сути, одним звонком.

И сегодня в холле…Макар даже не повысил голос. Он использовал устав как бетонную плиту, о

которую Илья просто расшибся.

Машина резко тормозит, так, что я едва не слетаю с кресла.

— Прибыли! — орет водитель.

Распахиваю двери.

В нос тут же бьет удушливый запах горелого пластика и старой проводки. Улица Васильева в

дыму. Из окон третьего этажа валит густой черный смог.

Слева с ревом паркуется тяжелый красно-белый фургон. Соболев выпрыгивает из кабины на ходу.

В боёвке, в каске, без единой лишней эмоции, как идеальная машина.

— Док, разворачивайтесь за цистерной! — его голос прорезает треск раций и шум насосов. —

Заходим! Двое внутри!

Мы с Петей вытаскиваем носилки, дефибриллятор и укладку.

Секунды ожидания тянутся как резина. Я ненавижу стоять снаружи, когда там, в эпицентре,

плавятся легкие.

Через бесконечные восемь минут из черного зева подъезда выныривают фигуры. Двое спасателей

тащат женщину. Следом появляется Макар, а на его руках — подросток.

Лицо мальчишки серое от сажи, грудная клетка не двигается.

— Сюда! — кричу я.

Макар опускает парня на наши носилки. Сам дышит так, словно пробежал марафон с бетонным

блоком на плечах.

— Термический ожог дыхательных путей. Без сознания, — хрипит он, отступая на полшага.

Я падаю на колени. Зрачки расширены.

— Остановка! Петя, качай!

Петя скрещивает руки на груди парня, начинает компрессии.

Я хватаю ларингоскоп и трубку. В горле пациента месиво из копоти и отекшей слизистой.

Запах горелого мяса и волос бьет в ноздри.

Толпа зевак, прорвав хилое оцепление, подается вперед. Какая-то женщина истерично визжит,

пытаясь броситься к носилкам прямо под мои руки.

— Назад!

Рев Макара перекрывает сирены.

Он делает шаг, закрывая нас своей широкой спиной. Расставляет руки в прокопченных

перчатках, превращаясь в монолитную живую стену между мной и толпой.

— Адреналин пошел! — кричит Петя.

— Трубка в трахее, давай мешок! — я перехватываю Амбу, жестко вкачивая кислород в спавшиеся

легкие.

Раз. Два. Три.

На мониторе дергается кривая.

Есть пульс. Нитевидный, слабый, но есть.

— В машину его, живо! — командую я, срываясь с колен.

Парни Соболева помогают закинуть носилки в салон. Петя прыгает следом. Я задерживаюсь у

открытых дверей на секунду — просто чтобы выдохнуть и стереть грязным рукавом едкий пот со

лба.

Макар стоит в метре от меня.

Он стянул каску, по лицу текут грязные ручейки пота, на скуле кровоточит свежая ссадина, а

на куртке осел серый пепел.

Он тяжело сглатывает, глядя на меня. Наши взгляды сталкиваются.

Нас обоих еще кроет адреналиновым штормом от успешной реанимации. Эта дикая, животная

химия, которая бывает только когда вытаскиваешь кого-то с того света.Мое сердце

бьется о ребра так сильно, что болит грудина.

В глазах Макара нет ни романтики, ни мягкости. Только жесткий мужской фокус. Хищный,

оценивающий, от которого внутри всё мгновенно стягивается в тугой узел.

Он не тянет ко мне руки, не говорит пошлых фраз про испачканное сажей лицо.

— Езжай, Полина, — произносит он хрипло, тяжело дыша. — Довези его.

— Довезу, — так же хрипло отзываюсь я.

Я захлопываю