Читать книгу - "Рождение русской кухни. IX–XVII века - Ольга Анатольевна Сюткина"

заблуждением представлять дело так, что с наступлением нового века на огромной территории разом менялись хозяйственные уклады.

На самом деле многие века нашей домонгольской истории территория древнерусского государства – весьма умозрительное понятие. Вдоль рек и торговых путей концентрировались ремесленники и «передовые» по тем временам земледельцы. Но достаточно было отъехать на сотню верст «в глубинку», чтобы столкнуться с первобытными нравами и порядками. Сказки про Бабу-ягу, лешего и водяного в связи с этим кажутся не такими уж и выдумками – к поселениям и племенам чужаков более цивилизованные обитатели первых городов государства Рюриковичей относились с непониманием и даже враждой. «В историографии с XVIII до начала XXI в. господствовала, так сказать, алгебраически-прогрессистская модель описания роста территорий Руси. Этот процесс описывался исключительно как прямолинейное приращение территории вокруг Киева, „племя“ за „племенем“: происходило простое суммирование всех известий Повести временных лет, Новгородской первой летописи младшего извода и других источников»8. Наряду с Киевским государственным образованием существовали многочисленные славянские племена, которые то подчинялись Киеву, то конфликтовали с ним. И если, скажем, древляне стояли примерно на одном уровне политического и экономического развития с государством князей Олега и Игоря (вспомним сюжет о сожжении княгиней Ольгой древлянской столицы Коростеня), то другие племенные образования могли носить более примитивный характер. Так что о хозяйственном укладе и роли охоты в этот период можно говорить, лишь ясно осознавая отсутствие единства всех этих образований.

Нельзя забывать и о том, что древнерусское государство Рюриковичей представляло собой два «домена» – Киев и Новгород – и редкую цепь городов и крепостей между ними. Очевидно, что условия для охоты и связанные с ней обычаи на этом пространстве были различными даже в силу чисто географических причин.

Не следует, конечно, упускать из виду и то, что природные условия той эпохи имели мало общего с сегодняшними. Непроходимые чащи начинались сразу же за околицей любого города. Русь была страной бесконечных, порой заболоченных лесов, которые простирались южнее Киева примерно на 200 километров, до 48 градуса северной широты.

Археологические данные об источниках мясной пищи древних обитателей будущей Руси подчас противоречивы. Известный советский зоолог доктор биологических наук Вениамин Цалкин в 1956 году попытался систематизировать сведения относительно соотношения охоты и домашнего скотоводства и птицеводства у древних славян в тех или иных обнаруженных культурах. Следует заметить, что к тому времени взгляды идеолога «сельскохозяйственного» прошлого славян Михаила Покровского были развенчаны властями. В постановлении ЦК ВКП(б) от 14 ноября 1938 года о постановке партийной пропаганды в связи с выпуском «Краткого курса истории ВКП(б)» утверждалось, что «школа» Покровского «толковала исторические факты извращенно, вопреки историческому материализму освещала их с точки зрения сегодняшнего дня, а не с точки зрения тех условий, в обстановке которых протекали исторические события, и, тем самым, искажала действительную историю»9. «Школа Покровского» была объявлена «базой вредителей, шпионов и террористов, ловко маскировавшихся при помощи его вредных антиленинских исторических концепций».

Вопрос охоты и скотоводства менее всего стал причиной «падения» Покровского, претензии к которому больше основывались на недооценке влияния «трудящихся масс» на ход истории. Работа же Цалкина носила смелый характер в связи с другой проблемой советской науки – «лысенковщиной». Цалкин был в числе подписантов так называемого «письма трехсот», направленного советскими учеными в Президиум ЦК КПСС в 1955 году, когда множество деятелей науки выступило против монополии учения Трофима Лысенко в биологии. До начала 1960‑х критика Лысенко не допускалась, и даже малейшее сомнение в народной мудрости в области сельского хозяйства могло угрожать карьере, а то и свободе.

Тем не менее Цалкин попытался систематизировать дореволюционные и советские археологические данные о питании славянского населения в период с 500 года до н. э. до 500 года н. э. на основании находок костей в поселениях тех эпох. Он изучил сведения о памятниках юхновской (VI век до н. э. – I век н. э., бассейн Десны), зарубинецкой (III век до н. э. – II век н. э., Верхнее и Среднее Поднепровье), роменско-борщевской (VIII–XI века, левобережье Днепра от бассейна Десны до среднего Дона) культур, а также о поселениях кривичей (Старая Ладога, Псков). Результаты оказались противоречивыми. Так, по роменским городищам доля костей диких животных составила 41%. Борщевские раскопки принесли 54% костей, связанных с охотой. А Старая Ладога и Псков показали наименьшую долю охотничьих трофеев в структуре питания населения – всего 14%10.

В целом эти цифры подтверждаются и более современными археологическими исследованиями. Так, по наблюдениям Е. Г. Андреевой, кости домашних животных действительно преобладают в поселениях лесной зоны IX–X веков, в то время как кости представителей дикой фауны составляют 20–50%11. Но в каждом правиле есть исключения. Скажем, раскопки в белозерском поселении Крутик (в верхнем течении Шексны, примерно в 25 километрах к югу от Белоозера, Вологодская область) дают совсем иную картину: 66% костей диких млекопитающих. При этом останки каждого второго животного, обнаруженного археологами, принадлежат бобрам. Массовое использование мяса бобра в пищу в этом районе, очевидно, связано с пушным промыслом. «Столь бурное развитие пушной охоты, несомненно превышающей потребности местного населения в пище и одежде, объяснимо лишь обширными внешнеэкономическими связями Крутика»12, – отмечают специалисты. Действительно, местное население оказалось на пути международной торговли, который связывал Волгу и Балтийский регион, что отмечалось еще арабскими источниками той эпохи.

Удивительным образом некоторые древнерусские письменные памятники оказываются сокровищницей сведений не только о битвах и князьях, но и о природе страны. И отчасти даже повествуют о том, как добывали себе пропитание наши далекие предки. «Слово о полку Игореве» – как раз именно такое произведение.

Сюжетная канва «Слова» вполне известна: неудачный поход русских князей во главе с Игорем Святославичем Новгород-Северским на половцев в 1185 году, пленение и бегство из плена главного героя. Но помимо перипетий этих событий здесь содержится множество деталей, проливающих свет на картину быта XII века, в том числе в продовольственном аспекте.

Произведение наполнено упоминаниями растений и животных, причем за парой исключений эти животные – дикие. А следовательно, в большинстве являющиеся целями для охотников. Охотничьи сюжеты встречаются и в «Поучении Владимира Мономаха» (Лаврентьевский летописный свод, 1096 год), и в «Русской правде». Однако все они блекнут перед «Словом» с его подробностями.

Историки давно обращали внимание на это обстоятельство, но односторонность их специализации порой мешала оценить глубину текста. Как это часто случается, настоящие открытия лежат на стыке наук, и на помощь пришли междисциплинарные исследования. Человеком, раскрывшим «природную» составляющую «Слова», оказался биолог, профессор зоологии Николай Васильевич Шарлемань (1887–1970). Среди его многочисленных трудов, касающихся фауны и краеведения, выделяются работы, связанные с трактовкой «Слова о полку Игореве» с точки зрения зоологии и знаний о природе региона. Именно ему принадлежит догадка о том, что упомянутые в тексте пардусы – это гепарды, использовавшиеся на охоте в Древней Руси13.

Или, скажем, волк. Мало кто задумывается, отчего в «Слове», да и в целом в древнерусском фольклоре, сквозит такая ненависть к этому животному. С ним сравнивают самых лютых врагов. Между тем даже тысячу лет назад люди вряд ли так уж часто становились жертвами этого хищника. Объяснение этому факту простое: волк был врагом зарождавшегося животноводства, причинявшим огромный вред. Животноводство в XII веке еще не имело массового характера, и для немногочисленных стад коров и овец, да еще и без особого присмотра (из‑за неразвитости сельхозпроизводства рабочие руки были наперечет), волк – действительно немалая угроза.

«Трудно представить себе, – пишет Шарлемань, – каким бичом животноводства, да и самого человека, являлись волки в Киевской Руси, когда единственной защитой от них было холодное оружие. Даже через 740 лет после Игорева похода, в 1924–25 гг. на Украине, густонаселенной, с количеством охотников, превышающим 100 000, вооруженных в большинстве случаев современным огнестрельным оружием, погибло от волков 13 166 голов скота»14.

Рис. 12. Медвежья охота.