Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

румб, гребцы табанили, и Тихонов рисовал, покуда шлюпку держали на месте. Выходил он затемно и писал в первый час, пока солнце не легло на берег и всё стояло серым.

— На солнце я бы написал красивее, — сказал он. — Только штурман придёт сюда, может, в пасмурь. Ему нужно то, что видно, когда солнца нет.

Красоты в этих листах не было никакой, и Тихонов вынимал её нарочно. Берег выходил серый, с тремя-четырьмя приметами, по которым только и можно узнать вход, и всякая примета была обведена чётче прочего.

— Это для того, кто придёт после нас, — сказал Тихонов. — Он этого берега не видел. У него будет мой лист и компас, и больше ничего.

Портреты лежали ниже. Девочку восьми лет он писал в Лиме у прививочного дома за собором, в тот день, когда с её плеча снимали стекло для моей жестянки. Сидела она на ступени, держа рукав у плеча, и глядела мимо, туда, где мать торговалась с водоносом. Тряпица на плече была завязана узлом, и узел Тихонов прописал так, что я узнал руку здешнего прививальщика.

Протомедика он поймал на площади, когда тот шёл от дворца с книгой под мышкой, сутулый, в чёрном, и книгу прописал отчётливее лица. Две закутанные женщины у фонтана, у каждой один глаз. Гриф на ступенях собора, косящийся на прохожих.

— Это для Академии, — сказал он. — С них будут резать гравюры для атласа. Резчик в Петербурге половину потеряет. Тень он режет штрихом, и где у меня полутон, у него выйдет либо чёрное, либо белое.

— Зачем же вы тени так кладёте?

— Чтобы ему было видно, где резать. Мне его не учить. Ему по моему листу надо не ошибиться.

Он перевернул лист с женщинами и показал мне, где, по его разумению, резчик сломает штрих и где выручит его, ежели не поленится. Говорил он про это дольше, чем про всё остальное, и пальцы его, чёрные от угля, ходили над бумагой, не касаясь её.

Под портретами я нашёл травы с берега, сухой колючий куст с мелкими жёлтыми цветами и стебель с лиловой кистью. Цвет он клал на них в тот же час, как их приносили, покуда не выгорел.

Последний лист был мокрый с угла. Рыба на нём лежала синяя со спины, в косых полосах, с серебряным брюхом. Утром рыбаки продали её коку, и Тихонов выпросил её на час.

— Живую я видел четверть часа, — сказал он. — Через час она была серая. В спирте цвет уходит за неделю, и в Академии её получат бурую, как сапог. Цветной лист им нужен сразу. Пишу теперь по памяти о живой. Память у меня, Андрей Ильич, вы знаете какая.

Он отложил лист и вытер пальцы о колено.

— Спали ночью?

— Как убитый. Две вахты, с вечера до утра.

— Ели?

— Кок кашу дал. Вы и у него спрашивали?

Глядел я на него иначе, чем он думал. Сидел он в тени, и кружка была отпита наполовину. Глаза ясные, и под ними нет той синевы, какая бывает после бессонной ночи, и линия у него не уходит. Провалов у него не было с двадцатого февраля, с досмотра, и договор наш держался. Недели его я считал про себя, как считаю пульс, и вслух не сказал ни одной.

В опись я внёс восемь листов. Ранний лист с Фёдоровым лежал у меня в чайнице, при письмах Ермакова, и в опись не пошёл.

* * *

Шлюп готовили к переходу три дня, и всё, что подымали на борт, я считал в сутках жизни.

Воду считали первой. Бочка воды была сутки на сорок человек. На сто двадцать девять выходило больше трёх бочек в день, и считать их надо было до самого Кадьяка и ещё на две недели сверху, на штиль. Купор Амвросий выжигал их изнутри, одну за другой, на баке, в чаду, и я клал в каждую уголь, как клал с Кронштадта. Воду до бочек цедили через песок и уголь в кадке, под моим глазом. Евдокимов опускал в иную бочку старый гвоздь, от цвели. Спорить с ним я не стал, вреда от гвоздя не было никакого. Платили за воду втрое и брали её с недоливом, и Любушин мерил щупом каждую бочку, шевеля губами.

Порцию мы с ним считали у грот-люка, при Муравьёве.

— Две кружки на человека сверх котла, — сказал Любушин. — На семьдесят пять суток и того много.

— Три, Арсений Кузьмич.

— Бочек у меня нет на три.

— Пойдём на север, и пить станут меньше. Первые шесть недель по три, потом по две с половиной. Ниже двух с половиной я не подпишу.

Любушин посчитал на полях книжки, почесал пером за ухом и при мне посчитал опять. Муравьёв записал порцию в ведомость, обе цифры, и подвёл под ними черту.

Лимоны везли с берега в корзинах, мелкие зелёные, здешние, кислее всяких. Корзина лимонов была неделя для семерых цинготных, ежели их не станет больше. Скородумов принёс мне от торговца бутыль сока, уваренного с сахаром, густого, тёмного, и поставил её на ящик, как ставят довод.

— Он не гниёт, вашбродь. Бутыль год простоит.

— Пускай стоит. Только лечить он будет хуже.

— Отчего же хуже, ежели лимон тот же?

— Помните Горн, Владимир Гаврилович? Покуда были лимоны из песка, дёсны держались у всех. Пошёл сок из бутылей, сырой, под маслом, и к восьмой неделе семеро легли. Уварить его на огне то же, что продержать в бутыли полгода. Свежего берите, сколько дадут. Уваренного сверх того, на последний месяц.

Он подумал, глядя на бутыль, и спорить не стал. Записал он это в свою тетрадку сам, крупно.

Лук брали мешками, чеснок связками, тыквы горой на палубе. Индейцы с гор продавали на рынке картофель, вымороженный и высушенный, лёгкий, как пробка, и звали они его чуньо. Мешок такого картофеля весил как полмешка сухарей и лежал полгода. Горсть его кок по моей просьбе вымочил за ночь и сварил, и утром я съел её при Любушине, чтобы он видел.

Живность подняли последней. Свиней загнали в загородку у шпиля, кур в клети. Корову подняли на стропах, и она мычала на весь рейд, болтая ногами над водой. Когда её поставили, я подошёл и при всех, при коке и при баковых, ощупал ей вымя и соски,