Читать книгу - "Поэтика грезы - Гастон Башляр"

способов я выбрал правильный. Прошу тебя, сделай так, чтобы буквы, из которых оно складывается, помогли мне, чтобы учитель понял, что речь идет о его любимом цветке, а не о пиксиде[95], скелет которой я раскрашиваю по воле случая, прорисовывая резные тени и глазницы-узоры, неотступно преследующие мое воображение»[96].

А это слово, хризантема, с таким теплом внутри, – какого же оно рода? Для меня этот род связан с давно минувшими ноябрями. В краю моего детства говорили то «он», то «она». Как, без помощи цвета, может род проникнуть в ухо?

Когда пишешь, в словах открываются внутренние созвучия. Дифтонги под пером звучат иначе. Звуки разводятся. Что это – страдание? Или новое блаженство? Кто может описать то мучительное наслаждение, с которым поэт сталкивает два гласных звука, позволив им проскользнуть в самое сердце слова! Прислушайтесь к страданиям стиха Малларме, где в каждом полустишии – свой конфликт гласных:

Pour ouïr dans la chair pleurer le diamant

(И чуяла вся плоть, как плачет в ней алмаз)[97]

Алмаз (diamant) разлетается на три части, обнаруживая хрупкость своего имени. Так вскрывается садизм великого поэта.

При быстром чтении стих кажется десятисложным. Но когда мое перо выводит букву за буквой, стих вновь обретает свои двенадцать стоп, и ухо подчиняется благородному мастерству редкого александрийского стиха.

Однако эта большая работа с мелодикой поэтических строк непосильна для мечтателя. Наши грезы не углубляются в недра слов, и мы умеем декламировать стихи лишь во внутренней речи. Мы решительно предпочитаем чтение в одиночестве[98].

VIII

Раз уж я признался – пожалуй, даже излишне потворствуя себе – в этих блуждающих мыслях, крутящихся вокруг одной навязчивой идеи, в безумных фантазиях, множащихся в часы мечтаний, пусть мне будет дозволено обозначить место, которое им отведено в моей жизни интеллектуального труженика.

Если бы мне пришлось подвести итог своему пути – многотрудному, не всегда успешному и отмеченному очень разными книгами – вернее всего было бы сказать, что он прошел под двумя противоречивыми знаками, мужским и женским, концепта (concept – м. р.) и образа (image – ж. р.) Между концептом и образом нет синтеза. Нет и родства; особенно того родства, о котором всегда говорят, но никто никогда его не переживал и которое психологи берут за основу, выводя концепт из множественности образов. Тот, кто всем разумом отдается концепту, а душой – образу, хорошо знает, что понятия и образы развиваются по двум расходящимся линиям духовной жизни.

Возможно, было бы даже неплохо возбудить соперничество между концептуальной деятельностью и работой воображения. Так или иначе, любая попытка связать их сотрудничеством приведет лишь к разочарованию. Образ не может стать основой для рациональной идеи. Рациональная идея, придавая образу устойчивость, задушила бы в нем жизнь.

Я также не стану прибегать к сумбурным компромиссам, чтобы сгладить четкую полярность интеллекта и воображения. Когда-то я решил, что должен написать книгу с разоблачением образов, которые в научной культуре претендуют на то, чтобы порождать и поддерживать концепты[99]. Когда рациональная идея исполняет свою основную роль, то есть работает в концептуальном поле, какой слабостью – поистине женской слабостью! – будет выглядеть попытка использовать образы. В прочную ткань рационального мышления вплетаются меж-концепты – промежуточные концепты, обретающие свое значение и строгость лишь в своих рациональных связях. Мы приводили примеры таких меж-концептов в нашей работе «Прикладной рационализм». С точки зрения научного мышления рациональная идея работает тем лучше, чем свободнее она от всяких подспудных образов. Выполняя свою задачу, научная идея порывает со всеми перипетиями своей генетической эволюции – эволюции, которая отныне сводится к простой психологии.

Мужской характер знания укрепляется с каждым завоеванием продуктивной абстракции, чье действие так отличается от того, что описано в книгах по психологии. Организующая сила абстрактного мышления в математике очевидна. Как сказал Ницше, «в математике ⟨…⟩, абсолютное знание празднует свои сатурналии»[100].

Того, кто привержен рациональному мышлению, вряд ли увлекут пелена и туманности, которыми иррационалисты пытаются притенить яркий свет хорошо согласованных понятий.

Туманности (fumée – ж. р.) и пелена (brume – ж. р.) – стихия женского.

Но, с другой стороны, не следует от меня ожидать и серьезных концептуальных обоснований тех образов, о верной любви к которым я постоянно твержу. Интеллектуалистская критика поэзии никогда не приведет к тому горну, где куются поэтические образы. Не следует пытаться подчинить себе образ, словно гипнотизер – сомнамбулу[101]. Чтобы познать счастье образов, лучше плыть за лунатической грезой, прислушиваться – как это делал Нодье – к бормотанию грезящего разума. Образ можно изучать только с помощью самого образа, мечтая о переплетении образов в грезе. Нелепо претендовать на объективное изучение воображения, ведь воспринять образ возможно только тогда, когда мы восхищаемся им. Даже при сопоставлении двух образов мы чувствуем, как их самобытность ускользает от нас.

Итак, образы и концепты формируются на двух противоположных полюсах психической активности, какими являются воображение и разум. Полярность между ними – взаимоисключающая, не имеющая ничего общего с магнитными полюсами. Здесь противоположности не притягиваются друг к другу, а, наоборот, отталкиваются. Когда любишь и рациональные идеи, и образы – мужской и женский полюса Психеи, эти психические силы нужно любить по-разному. Я это понял слишком поздно. Слишком поздно я открыл гармонию сознания в чередующейся работе образов и концептов; две гармонии сознания – из которых одна присуща ясному дню, а другая принимает ночную сторону души. Чтобы насладиться двойной гармонией сознания, гармонией моей наконец получившей признание двойственной природы, мне нужно было бы написать еще две книги: одну – о прикладном рационализме, другую – об активном воображении. Для меня гармоничное сознание – пусть результаты трудов и несовершенны – это сознание за работой, никогда не пустое, сознание человека, до последнего вздоха занятого своим делом.

II

Грезы о грезе

Анимус – Анима

Почему ты со мной всегда не одна,

Бездонная женщина, глубже омута,

В котором бьют ключи прошлого?

Чем ближе я, тем глубже ты уходишь

В пучину предсуществований.

Иван Голль[102]

В моей душе – и дикость фавна, и девичья чистота.

Франсис Жамм[103]

I

Пересказывая так безыскусно, как мы это только что сделали, с философской невинностью, наши мечтания о мужском и женском роде слов, мы прекрасно понимаем, что предлагаем лишь поверхностный психологический взгляд. Подобные словесные фантазии вряд ли заинтересуют психологов,