Читать книгу - "Из переписки моих родственников. Военные годы: 1941-1945 - Ирина Валентиновна Роскина"

своей внучки Наташи Роскиной, приехав туда из Ленинграда, куда ей удалось реэвакуироваться. Часть жилплощади на ул. Некрасова ей вернули. И на работу библиотекаря Роза Наумовна смогла устроиться – зря боялась, что не возьмут по возрасту. Вещей почти совсем не осталось, разве что сбереженная Нюшей синяя посуда – с этими тарелками, подаренными когда-то Розе Наумовне на свадьбу, расставалась уже я, уезжая со своей дочкой Александрой в Израиль.

Первые годы в Москве Наташа тосковала от одиночества, она пыталась обменять комнату отца на что-нибудь в Ленинграде и перевестись в Ленинградский университет, но все это было непросто. Как я понимаю, весной 1946 г. Наташа познакомилась со своим будущим мужем, будущим моим отцом, и плакать перестала, хотя по Ленинграду и по тамошней родне она еще долго скучала и, несмотря на безденежье, часто к ним ездила.

В июне-июле 1948 г. Роза Наумовна пишет Лиде из Москвы, куда приехала к Наташиным родам – мое рожденье 20 июня 1948. Гостила Роза Наумовна в той же коммуналке, в 16-метровой комнате Наташиного отца, где теперь вместе с Наташей помещались уже ее муж и ребенок (только в 1962 г. мы с мамой переехали оттуда в отдельную квартиру в кооперативном доме). Удачно, что я, как писала Роза Наумовна Лиде, была ребенком спокойным и давала взрослым выспаться.

Заканчивается архив Розы Наумовны записочкой из больницы, адресованной Лиде и Гоге, от 6–7 июля 1951 (а умерла она 23 июля): «Не нахожу слов, чтобы поблагодарить вас обоих за ту заботу, которую вы проявили ко мне; особенно отличилась Лидуся, без нее я бы пропала».

Лида в 1955 г. защитила диссертацию (по дизентерийным микробам), и это было для нее важно – она хотела быть самостоятельной и профессию выбрала по призванию.

В письме от 20 апреля 1944 г. в связи с Гриней Зейтленоком Лида вспоминает о встрече с Евгением Рабиновичем после десятилетней разлуки. Забавно, что именно Гриня отговорил Лиду встретиться с Евгением Исааковичем, когда тот приезжал в Советский Союз в 60-х гг. Мары уже не было в живых, а Зейтленок считал, что встреча с иностранцем может повредить карьере сыновей Гринбергов. Молодежь тогда Лиду не жалела, а осуждала за эту боязливость. Теперь, поняв, как близки были когда-то двоюродные, я думаю: бедная-бедная Лидочка, до чего же ужасна жизнь, требующая постоянной опаски. Но может быть, Лида и за себя боялась – у нее было очень больное сердце (она и умерла от инфаркта): наверное, больному сердцу тяжело любить и вспоминать.

Мальчики после войны перестали драться, хотя воспоминания об их драках не увядали. Мне особенно нравился неоднократно пересказываемый эпизод конца 30-х гг. После ареста дяди Мары (29 апреля 1938 года), Лиде пришлось устраиваться на работу. Жену врага народа, естественно, никуда не брали. Наконец взяли куда-то в лабораторию поликлиники в порту, у черта на куличиках (пожалели). Лида ходила на работу и занималась хозяйством, а мальчики беспрестанно дрались. В какой-то выходной день она стирала, ванная была в глубине квартиры, вода течет, ничего не слышно. А мальчики дерутся себе в коридоре. Мару в тот день (28 октября 1939) неожиданно выпустили на свободу. Он пришел к себе домой, звонит в дверь, никто не открывает. Сыновья дерутся и не слышат звонка. Освобожденному из тюрьмы отцу долго пришлось маяться на лестничной площадке.

Но потом все выросли. Катюша стала искусствоведом, а мальчики инженерами. Сережа рано женился, переехал в Москву. Работал авиаинженером у Туполева, очень успешно. Довольно рано умер от инфаркта. В отпуске, в Прибалтике, на теннисном корте.

Женя не женился долго, почти до Лидиной смерти. Всегда о матери заботился. В 90-х он с семьей (жена, двое детей – Марк и Верочка) переехал в Германию. Там и умер. Он много болел.

Тетя Белла, Изабелла Гринберг, стала вполне популярной детской писательницей, чьи поучительные книжечки даже экранизировались в диафильмы. Она завещала Катюше свое наследство (не миллионы, но все-таки). А тетя Лида сказала: «Нет, разделим поровну между тремя детьми». Тогда (ну, не тогда, конечно, а узнав про это позже) я была от тети Лиды в ужасе: какая глупая и жестокая справедливость, конечно, деньги нужно было отдать девочке-сироте. Сейчас я думаю: Лида всегда считала, что Катюша своя, не выделяла ее, поэтому и позволяла себе и ругать Катюшу, и деньги делить на три части, поровну между детьми.

Мара все время работал. Я позвонила Катюше в Сан-Франциско (она давным-давно живет там с мужем и дочкой Ниной, умеющей шутить совершенно в Катюшином стиле): «Странно, я совсем не помню дядю Мару». Катя засмеялась: «Да ты его и не видала, он работал день и ночь». Он делал турбины всё большей мощности, он получил две Сталинские премии (1946, 1948) и посмертно Ленинскую (в 1963). Его называли отцом советского турбостроения, но денег в доме совсем не было – очень уж многим людям они помогали (включая мою маму). При этом было очень-очень весело. Сережины друзья становились Катюшиными поклонниками, и все соревновались в остроумии.

Женя Минц, переехавшая с мужем, ставшим вскоре академиком, в Москву, в дом около Центрального телеграфа, Катюшу не забывала и баловала, как могла (перепадало и моей маме – она ведь тоже была круглой сиротой), так что обижаться на ее отношение не приходилось. Да и Женя Будде, семья которой после войны, несмотря на все разговоры о переезде, оставалась в Ленинграде, а в Москву переехала только много-много позже, когда ни Мары, ни Лиды давно уже не было в живых, всегда присматривала, чтобы Катенька выглядела не хуже других.

К несчастью, жизнь Гоги удалось продлить совсем ненадолго, несмотря на все усилия родственников (например, по просьбе Клюевой – очень в какой-то момент могущественной – в Министерстве здравоохранения выдавали разрешение на пенициллин, который был новинкой, при этом Наташу мурыжили в аптеке, не веря в подлинность министерской печати, зато у Раечки Перл был какой-то «левый» источник, и мчались, переплачивали, и т. д.).

Фриду Перельман увольняли (еврейка), мучили, совершенно заездили техническими переводами, а в 70-х гг. она, говорят, прославилась переводом документов для отъезжающих, – но это уже совсем не мой рассказ.

Из всей большой семьи Рабиновичей и Гринбергов только дочь Фриды и Гоги, Елена Рабинович, родившаяся после войны и ставшая известным классическим филологом, еще осталась в Ленинграде, который она, как положено, называет Петербургом, отчего мне кажется, что и того города-то больше нет.

Впрочем, и от наших Роскиных в Москве уже никого не осталось.

Мамина бабушка Вера Львовна умерла вскоре после войны.

Григорий Иосифович Роскин и Нина Георгиевна Клюева стали героями шумного «Суда чести» – о нем много написано (легко найти на Интернете – см., например, http://www.ihst.ru/projects/sohist/books/os2/113–120.pdf).