Читать книгу - "Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов"

предприятие капитал. Маркс доказывал, что цены тяготеют, сводятся к трудовым затратам, а в III томе «Капитала» это решительно опровергает. Мысль Маркса все время вращается «в кругу понятий, заключающих в себе внутреннее противоречие». Критика такого рода шла в меня от Туган-Барановского, от бесед с ним, особенно одной, в Киеве, летом 1903 г.

Ревизия шла и вне влияния Тугана. У Маркса я крайне ценил картину круговорота всего общественного продукта, объяснение того процесса, что он называл «воспроизводством и обращением общественного капитала». Однако знаменитая схема этого воспроизводства, над которой мои товарищи и я до одурения корпели в 1902 г., стала мне казаться все более и более подозрительной. «Схема Маркса простого воспроизводства, – язвительно заметил мой товарищ по Политехническому институту Рабинович, – столь проста, что может легко войти в число примеров элементарного учебника арифметики Малинина и Буренина». Он был прав. Однако только через много и много лет, на основании уже советских цифр, страны, живущей якобы под знаком Маркса (бюджетных затрат, розничного оборота, амортизации и инвестиции капитала, оборотов кустарной кооперации, оборотов колхозных рынков и т. д.), удалось понять, что «ма-линино-буренинские» схемы во II томе «Капитала» – карикатура на решение сложнейшей и важнейшей экономической проблемы. Сильнейшее сомнение в силе и правильности Марксова анализа создало и поразившее меня никогда и никем не цитируемое место из III тома «Капитала», где Маркс неожиданно признается, что не может объяснить, каким образом доходы классов, составляющих страну, могут купить ее общую продукцию. «Это неразрешимая загадка, – заявил он, – анализ вообще не в состоянии постигнуть простых элементов цены, а скорее должен довольствоваться вращением в заколдованном кругу и топтанием на одном месте»[400],[401].

Попав в Женеву, несколько ознакомясь с положением швейцарских рабочих, я к прежним сомнениям прибавил еще новые: стал скептически относиться к тезису Маркса, что, какова бы ни была заработная плата рабочих, их положение в капиталистическом обществе должно ухудшаться. Реферат в Женеве на эту тему Плеханова (критика Бернштейна и Струве) мне показался очень слабым, тезис Маркса не спасающим. Признаюсь, что после реферата, взяв книгу Бернштейна, я – с неким злорадным удовольствием (у меня ведь был зуб против Плеханова!) – прочитал следующее примечание:

«У меня, конечно, не может быть охоты спорить с Плехановым, наука которого требует, чтобы мы вплоть до великого переворота признавали положение рабочих безнадежным».

Без утайки показываю то, что происходило на моем теоретическом «чердаке». «Ревизия» марксизма, несомненно, гуляла в голове, а между тем я изо всех сил пыжился быть и считаться ортодоксальным марксистом, насильственно давя, иногда с помощью уловок, возникавшие сомнения. Мой cas de consience[402], это подавляемое сомнение в вере не в «конечную цель» (социализм), а во многие части его обосновывающего учения, не заслуживало бы внимания, будь оно лишь моим индивидуальным состоянием. В том-то и дело, что в большей или меньшей степени его испытывали и многие другие лица. В этом состоянии было нечто общее с тем, что десятки лет позднее переживали коммунисты, отклонявшиеся и в то же время смертельно боявшиеся отклониться от «генеральной линии» партии. Оставшееся загадкой для всего мира непонятное поведение на Московских процессах 1936–1938 гг. таких фигур, как Бухарин, Рыков, Пятаков, Каменев, Крестинский, Раковский и другие, не может быть объяснено только тем, что их «физически» мучили. Вместе с этим было и другое, очень сложное, что заставляло «сознаваться», считать «преступным» их уклон от «генеральной линии».

Чем лично у меня объясняется подавление в 1902–1904 гг. теоретических сомнений? Я опасался, что всякого рода колебания, порождая «гамлетизм», могут связывать, разлагать волю, отрицательно сказываться на хотении быть самым активным участником революции. Кроме того, несмотря на самомнение, будто очень много знаю, все же была мысль, что многого еще не знаю, что нужно еще и еще «учиться» и, следовательно, в критике марксизма быть осторожнее. Наконец, была огромная боязнь, что, не будучи правоверным ортодоксом-марксистом, я попадаю в ряды отщепенцев и тем самым из рядов революции выпадаю. Примирение, говоря словами Белинского, с «гнусной действительностью», со всеми ее социальными несправедливостями и оскорблением человеческого достоинства в моих глазах было моральным самоунижением, моральным падением, превращением в лишенного чувства общественности, эгоистического и ничтожного индивида. Гнусную действительность могла опрокинуть только революция, и вне участия в ней я иначе не мог представить себе моей жизни. А быть в революции значило не «болтаться одиночкой», а находиться в коллективе, в партии, такой же партией я считал только социал-демократию.

Но вся партия, за исключением одного Акимова, неуклонно придерживалась ортодоксального марксизма, в самой его воинствующей крайней форме, т. е. в духе Плеханова и Ленина. Отсюда ряд неумолимых силлогизмов, из коих, казалось, вырваться уже нельзя. Если я не хочу себя морально унижать – должен быть в рядах революции; если с революцией – значит, в партии; если в партии – тогда нужно категорически отмежеваться от всякого ревизионизма, быть в полном согласии с «генеральной линией» марксизма и партии. Это обязывало вслед за авторитетами партии, за теми же Плехановым и Лениным, считать марксизм абсолютной истиной, «не отменяемой никаким роком», в критике его видеть лишь гадкие подкопы, беспринципность, антипролетарскую ренегатскую психологию, уход в стан буржуазии. Борьба с этой враждебной критикой должна быть беспощадной, прибегать к решительным методам, возбуждаться примером самого Маркса, лупившего направо и налево и учившего искать в чужих взглядах отражение лишь темных мелкобуржуазных, буржуазных и феодальных интересов. Но как быть, что делать, если клеймение Плехановым неизвестных ему философов ведьмами с красными и желтыми глазами, если наклейка Лениным «бубнового туза» без «разбора» на всех инакомыслящих вызывали у меня тошноту, отвращение, возмущение, бунт?

Как быть? – позвольте досказать. Ведь речь, повторяю, идет не обо мне одном. С явным противоречием – внешняя ортодоксия, внутренне все растущая ревизия – я жил не только в Женеве, но и в 1905, 1906 гг., отчасти в 1907 г., когда пришло решение с этим противоречием покончить. Появилось оно в обстановке окончившейся революции (ее результаты я оценивал совсем не столь пессимистично, как другие) и совпало с переходом (в конце 1907 г.) из нелегального положения, т. е. жизни с фальшивым паспортом, в положение легальное. Вслед за всякими брошюрами на политическую тему и об аграрном вопросе я в это время написал «Философские построения марксизма», «Мах и марксизм», о Спинозе и Авенариусе, «Мы еще придем»[403] и т. д. За исключением первой книги, остальные вещи не видел уже десятки лет, что они собою представляют, не имею представления, думаю – нечто весьма слабое. Что же касается «Философских построений марксизма» (изложение эмпириокритицизма Авенариуса и Маха, критика философии Плеханова, Дицгена, А. Богданова), то, несмотря на то что из 300 с лишним страниц этой книги я бы теперь больше трети перечеркнул как негодные, у меня с этой работой, писавшейся при крайне