Читать книгу - "Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов"

чистого разума» Канта, «Истории материализма» Ланге, истории философии Льюиса, Вундта, логики Милля вело к полной неудовлетворенности тем, что о философских проблемах писал Плеханов. Его книга на немецком языке о материализме (я получил ее от Туган-Барановского) с подавляющим влиянием на него мыслителей XVIII века – Гольбаха, Гельвеция, Ламеттри – отшатнула своей чурбанностью. Большие и тонкие проблемы философии исчезали из его горизонта. Нельзя было отделаться от недоумения: как может большой и остроумный писатель иметь такую малюсенькую философию? Я тогда же решил, что, если бы не было другого выбора, а только: Плеханов или, как говорилось, «вульгарный Бюхнер», выбор пал бы на последнего. В его «Силе и материи» есть, по крайней мере, система, а не обрывки неясных несогласованных положений, с излишком высокомерия бросавшихся[393] Плехановым. Отталкивание от его философии привело к тому, что его книга «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» (1895 г.), считавшаяся самым блестящим его произведением и увлекавшая других, не вызвала во мне никакого восхищения, оставила холодным. Когда я как-то сказал об этом Крупской, та от удивления рот раскрыла. Она увидела в этом мою неспособность понимать вещи высокой ценности. Она сказала об этом Ленину, у которого это вызвало такое же удивление.

Большое чувство неудовлетворенности оставлял у меня Плеханов и своим решением вопроса о роли личности в истории, а этот вопрос в то время особенно интересовал, я бы сказал – даже мучил. П.Б. Струве в период наибольшего приятия им марксизма объявил, что на весах истории с точки зрения социологической личности, в сущности, quantite nagligeable[394]. Плеханов опровергал такой взгляд. Он доказывал, что значение личности и тех, кого он называл «начинателями» (среди них он мыслил, конечно, самого себя), весьма значительно, но только тогда, когда личность отдает себе отчет в продиктованном необходимостью ходе исторического процесса, становится «сознательным выразителем и орудием бессознательного процесса». Свобода, восклицал Плеханов вслед за Шеллингом, есть осознанная необходимость[395]. Все это было очень гладко написано, но в первые годы знакомства с марксизмом порождало у меня чувство какой-то тоски, тяжелой придавленности: воздуха нет, потолок давит, хочется отсюда выйти скорее. Торжество социалистических идеалов, пояснял Плеханов, предполагает как свое необходимое условие независимый от воли социалистов ход экономического развития общества. Неужели всегда от их воли независимый и в какой степени независимый? Споры и разговоры о том приходилось вести и в Петербурге в 1898 г., и в Уфе в 1899 г. (с народником Ольшевским), и в Киеве. Если ход развития общества от социалистов не зависит, в таком случае они пятая спица в колеснице? В молодые годы, когда брызжет энергия, роль пятой спицы особенно претит. По этой причине и была так симпатична книга Ленина «Что делать?», проникнутая буйным волюнтаризмом, провозглашавшая: «Дайте нам организацию революционеров – и мы перевернем Россию!»

Не могу не вспомнить жаркую полемику по поводу формул Плеханова весной 1902 г. в Киевской тюрьме. Ее пришлось вести с социалистами-революционерами – соседями по камере. Они доказывали, что в мировоззрение марксизма, в том виде, в каком его проповедует именно Плеханов, введен фаталистический элемент, принижающий роль личности, сковывающий ее волю. Пылкий социалист-революционер Н.И. Блинов, трагически погибший во время еврейского погрома в 1905 г., был всегда зачинщиком споров на эту тему. Поддерживая престиж Плеханова, я всегда возражал Блинову, главным образом из партийного упрямства. «Признаете ли вы, – спрашивал Блинов, – огромную роль во французской революции Робеспьера?» – «Конечно, признаю». – «Признаете ли вы, это уже совсем в другой области, роль таких гигантов, как Леонардо да Винчи, Микеланджело, Рафаэль?» Имена были слишком громки, чтобы и без большого знания о творчестве этих лиц и их роли в истории искусства не сказать: «Конечно, признаю». – «А если так, – торжествовал Блинов, – отрекайтесь скорее от идей Плеханова, своими ответами вы уже показали, что их не разделяете». В подтверждение он приводил следующие цитаты из статьи Плеханова «К вопросу о роли личности в истории», под псевдонимом Кирсанова напечатанной в 1898 г. в журнале «Научное обозрение».

«Если бы случайный удар кирпича убил» Робеспьера, «то его место, конечно, было бы занято кем-нибудь другим, и хотя бы этот другой был ниже его во всех смыслах, события все-таки пошли бы в том самом направлении, в каком они пошли при Робеспьере…»[396] – писал Плеханов.

В таком случае что такое Робеспьер? Пятая спица в колеснице. У колесницы ход «независимый» от всех Робеспьеров. А вот другая цитата.

«Если бы какие-нибудь механические или физиологические причины… еще в детстве убили Рафаэля, Микеланджело и Леонардо да Винчи, то итальянское искусство было бы менее совершенно, но общее направление его развития… осталось бы то же»[397].

В формулах Плеханова был какой-то экивок, что-то ложное, против чего прежде всего протестовал темперамент. Доводя аргументы Плеханова до нашего времени, нужно сказать, что, если какие-нибудь «механические и физиологические» причины убили бы Ленина в 1903 г., Сталина в 1916 г., Гитлера в 1918 г., дальнейший ход событий был бы и без них совершенно таким же, двигался бы в том же направлении, как и при этих личностях. Согласиться с таким взглядом невозможно.

Было кое-что и другое, что не притягивало к Плеханову. Он был талантливым человеком, но большой ум его был холодным, смотрящим на мир через черствые рационалистические схемы. Свойственного нам, молодым социалистам, энтузиазма, восторженности, преклонения пред идеей, образом, даже словом «социализм» Плеханов, в том можно быть уверенным, совсем не испытывал. Социализм был для нас чем-то очень хорошим, теплым, светлым, красивым и за эти качества желаемым. Социализм – освобождение, возрождение человечества под ласкающими лучами солнца гуманизма. Мы непрестанно ездили верхом на «экономическом факторе», но «экономика» была как бы некрасовской скатертью-самобранкой, ладьей, чудесно выносящей чрез капитализм, чрез мрачное море неравенства, бедствий, эксплуатации на лазурный берег будущего строя. Для нас социализм выражался глаголами sollen, wunshen[398]. Для Плеханова он был не столько «долженствованием», сколько «исторической необходимостью». «Последователь научного социализма смотрит на осуществление своего идеала как на дело исторической необходимости». «Социалист служит одним из орудий этой необходимости». Что бы ни происходило в капиталистическом обществе, оно неизбежно, с железной необходимостью, будет замещено социалистическим строем. Это своего рода фаталистический механизм, и мне казалось, что у Плеханова его было неизмеримо больше, чем у Маркса, и намного больше, чем у Ф. Энгельса. По Плеханову, вне зависимости от того, что делает или не делает личность, социализм – неотвратимый финал экономического развития современного общества. Присущие ему жестокие противоречия и классовая борьба неизбежно должны окончиться диктатурой пролетариата и социализацией средств и орудий производства. А дальше что? Это Плеханова не интересовало. «В социалистическом строе, – заявил он однажды Крупской (в 1901 г.), – будет смертельная скука: в нем не будет борьбы». Бедная Крупская