Читать книгу - "Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов"

плохо, а все-таки слишком, слишком мягко. Мне было неудобно ему об этом сказать. Не могу же я заявить, что вы меня плохо защищаете. Плеханову нужно написать такое письмо, чтобы оно у него как кость в горле застряло. Давайте с вами такое письмо составим. Пойдет оно в редакцию «Искры» не за подписью группы, а только за вашей. Если наша публика захочет вдогонку послать еще коллективный протест, делайте это, но сначала пошлем письмо, о котором говорю. Для него есть интересный матерьялец. Приходите ко мне завтра утром.

Мое раздражение против Плеханова, не по той причине, что руководила Лениным, совсем не остыло, и я заявил, что готов послать Плеханову письмо, во много раз более резкое, чем написанное Лядовым, и проект такого «послания» приготовлю, придя домой. С этим проектом я и пришел к Ленину на следующий день. Он бегло просмотрел его, отложил в сторону и сказал: «Прочитайте предварительно, что я вам сейчас покажу». То было письмо к нему Плеханова, написанное года полтора пред этим. Извлеченное из архива Ленина, оно в 30‐х годах напечатано в одном из томов 3‐го издания Сочинений Ленина, и я могу точно привести ту часть его, на которую Ленин меня заставил обратить особое внимание:

«Поверьте одному, – писал ему Плеханов, – я глубоко вас уважаю и думаю, что на 75 % мы с вами ближе друг к другу, чем ко всем другим членам «коллегии» («Искры». – Н.В.), на остальные 25 % есть и разница, но ведь 75 втрое больше 25…»[412]

– Итак, – говорил Ленин, – еще совсем недавно Плеханов находил, что на 75 % он ко мне ближе, чем к Аксельроду, Засулич, Мартову, Староверу. На партийном съезде он заявил, что Акимов и другие, подобно Наполеону, любившему разводить своих маршалов с их женами, стараются нас, т. е. Плеханова и меня, во что бы то ни стало развести, но на развод он не пойдет. После съезда, когда мы с ним вдвоем редактировали «Искру» (с конца августа по ноябрь 1903 г.), Плеханов, напоминая о своем письме, говорил: четыре прежних редактора «Искры» своим поведением и речами меня окончательно от них отшатнули. Я вижу, что нашу близость нужно измерять не 75 %, а большим процентом. И Плеханов шутил: «Примерно 85–90 %». В это время он беспощадно критиковал Аксельрода, называя его «калечью», человеком, потерявшим всякую ценность для партии. Над Засулич издевался. Она-де выжила из ума, думает, что он – Плеханов – генерал Трепов, в которого она стреляла 26 лет назад. Старовера-Потресова называл переодетым в марксизм либералом. О Мартове говорил, что человек он способный, но истерик, и Плеханов не удивился бы, если бы кто-нибудь сказал ему, что Мартов прибегает к кокаину. Такова была характеристика Плехановым членов коллегии «Искры»[413]. Из них первых троих он, как и я, считал на съезде не подлежащими избранию в редакцию. Что же произошло потом? Флюгер вертится, и Плеханов призывает в редакцию людей, признаваемых им калечью и ненужными, а я сразу делаюсь вредным, опасным человеком, бонапартистом, и меня следует удалить из Центрального комитета. Зная теперь многое о поведении Плеханова, вы поймете, какого рода письма он заслуживает!

Вынув из кармана, Ленин прочитал составленное им послание к Плеханову. Мне трудно теперь передать его содержание, скажу только, что это была защита Ленина и яростное нападение на Плеханова. Оно было пропитано ядом и резкими выражениями. Как и письмо Лядова, оно состояло из вопросов, и каждый из них должен был ставить Плеханова в неудобное положение, особенно те, где он указывал на отношение последнего к своим коллегам по редакции. Письмо Ленина было во много раз язвительнее моего проекта, тем более письма Лядова.

– Если этот проект, – сказал Ленин, – вы одобряете, тогда предлагаю вам его переписать и поставить подпись – Самсонов.

У меня, повторяю, был слишком большой зуб против Плеханова, письмо Ленина я немедленно одобрил, но подпись решил поставить не Самсонов, а Н. Нилов. Я хотел этим напомнить Плеханову, что я тот самый человек («пошлите этого человека ко мне»), которого он угостил возмутительной болтовней о буржуазных ведьмах с красными и желтыми глазами. Единственно, что меня несколько смущало, – это слишком уж большое знание Плеханова и партийных дел, видное из этого письма: откуда то может знать Самсонов – Нилов?

– Это совсем неважный вопрос, – ответил Ленин. – Сорока на хвосте вам эти сведения принесла. Важнее другое – как будет выворачиваться Плеханов, посмеет ли он сказать, что все в письме неправда. Пусть попробует, тогда мы его прищемим еще сильнее.

– Ну а если товарищи меня будут спрашивать – откуда я знаю, о чем пишу в письме?

– Вы и им ответьте: сорока на хвосте мне сведения принесла.

Большое, на семи или восьми почтовых страницах, письмо Ленина, написанное очень мелким почерком, я тут же переписал, отдав оригинал Ленину, который его порвал на мелкие клочки. В этом произведении «Н. Нилова», кроме двух или трех запятых и маленького стилистического исправления, ничего моего нет, но Ленин, прощаясь со мною, хитро улыбаясь, счел нужным подчеркнуть, что письмо написано «одним Ниловым, только Ниловым» и маленький секрет должен быть, безусловно, сохранен. В этом я «поклялся» Ленину. Не думаю, что нарушение через 48 лет моего обещания может быть признано большим преступлением.

Вскоре после этого мне пришлось быть у Бонч-Бруевича. Он жил тогда на окраине Женевы, на даче, среди большого парка. Бонч мне объявил, что у него есть срочная работа, бросить ее он не может и он просит меня вместо него пойти к Ленину – передать ему пакет с полученными из России письмами. К Ленину на rue du Foyer после столкновения к Крупской я ходить избегал, все же, чтобы не плодить сплетен, я Бончу об этом ничего не сказал. Я согласился выполнить просьбу Бонча и отправился к Ленину. Я нашел его в состоянии крайнего раздражения. «Почитайте, – кинул он мне, – что пишет тамбовский дворянин». – «Кто?» – «Плеханов». Это были гранки еще не вышедшего номера «Искры», помеченного 1 июня. Кто-то из большевиков их принес Ленину из типографии. Я стал читать. За набранным письмом Лядова следовал ответ ему Плеханова. Ответ архигрубый, причем мне сразу почуялось, что Плеханов бьет не столько по Лядову, сколько по Нилову, т. е. по Ленину, ибо письмо Лядова не было таким уж непозволительным допросом с пристрастием, в котором его обвинял Плеханов.

«Прежде всего я поставлю Вам на вид, что Ваше письмо написано странным… тоном… допроса… с пристрастием. Этот тон гораздо более приличествует «какому-нибудь сутяге из числа персонажей Островского, чем социал-демократу… Я решительно не знаю, что дает Вам право говорить со мной таким тоном… Вы, почтеннейший, обязаны вести себя прилично и помнить, что тон допроса с пристрастием… непозволителен».

Переходя на презрительно-шутовской тон, Плеханов продолжал:

«Что касается собственно