Читать книгу - "Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов"

Столкновение с Плехановым. Первая стычка с Лениным

Вскоре по приезде в Женеву я познакомился с В.Д. Бонч-Бруевичем. Сейчас он один из немногих старых большевиков, «не ликвидированных» Сталиным[389]. Он был тогда редактором «Рассвета»[390] – ежемесячного журнала, выпускаемого по решению партийного съезда для пропаганды среди сектантов. Позднее Ленин и многие другие ставили на вид Бончу невыдержанное ведение журнала, и в конце 1904 г. он перестал выходить. Лично мне казалось, что лучшего редактора для такого специального журнала не найти. Бонч превосходно знал все сектантские течения России. Подобно палеонтологу, рассматривающему останки вымерших животных, или ботанику, исследующему под микроскопом строение растений, Бонч как бы с лупой анализировал разные формы и содержания сектантской мысли, классифицировал их по отделам, подотделам, ища за туманными схоластическими религиозными выражениями политический и социальный смысл. Весьма возможно, даже наверное, его экзерсисы мне покажутся сейчас грубыми. Тогда я этого не чувствовал: его классификации сектантского движения для меня были новы. К тому же плотная, «хозяйственная» купеческая фигура бородатого Бонча, сильно отличавшаяся от обычного вида «марксистов», мне была симпатична, как и его супруга В.М. Величкина, которой с каким-то подчеркнутым почтением он говорил не «ты», а «вы». Кроме симпатии, было и чувство благодарности: благодаря Бончу я в течение некоторого времени имел небольшую платную работу в экспедиции «Искры». Моим рассказом о киевском кружке сектантов и о Семене Петровиче Бонч живо заинтересовался.

– Батенька, да об этом непременно надо писать! Даю вам в «Рассвете» место на три большие статьи. В первой вводной обязательно дайте общий анализ сектантского движения во всем Юго-Западном крае, а потом во второй и третьей покажите ложность и казуистику сектантских вопросов и разверните картину ваших споров с Семеном Петровичем.

– Кроме кружка Семена Петровича, я других сектантов не знаю. Я не могу дать что-либо существенное о сектантском движении во всем крае.

– Я вам дам материал. Без вводной статьи нельзя обойтись.

Эта первая «вводная» статья, написанная в конце января, появилась в мартовском номере «Рассвета» (за 1904 г.). Хотя у меня уже была данная Лениным партийная кличка Самсонов, я подписал ее «Н. Нилов», а Бонч сделал к ней следующее примечание:

В.Д. Бонч-Бруевич

«Товарищем Ник. Ниловым обещаны нам три “письма” “к вопросу о революционной работе среди сектантов”. Эти “письма” нам особенно интересны и дороги как плод непосредственной работы нашего товарища среди сектантов»[391].

Не так давно мне удалось отыскать «Рассвет» с моей статьей в парижской Bibliothegue de la documentation internationale contemporaire[392], обладающей самым богатым в Европе отделом русской революционной литературы. От статьи и всей ее ортодоксии, как от невыносимо кислого яблока, буквально скулы свело. Она столь неряшливо и плохо написана, что могла бы сейчас быть помещенной в любом советском органе. Кончая ее, я указал, что сектанты копаются в таких вопросах, которые от пропагандиста, имеющего с ними дело, требуют известной философской подготовки, и в следующих статьях я обрисую, с какими специфическими вопросами пришлось встретиться в киевском кружке сектантов. В отличие от первой «вводной» статьи, написанной наспех, без необходимого материала и знания, я много работал над двумя другими. Для них был живой материал, память сохраняла даже малейшие детали споров, что полгода пред этим пришлось вести с Семеном Петровичем и его товарищами. Статьи были написаны, но в печати не появились. Они оказались косвенными виновницами моего столкновения с Г.В. Плехановым, а в связи с этим столкновением – большим и неприятным спором с Лениным, первой стычкой с ним, которой уже намечались причины моего будущего ухода от большевизма. Со статьями, принесенными Бончу в середине февраля, произошла следующая история. Прочитав их, Бонч поморщился:

– Во-первых, очень велики, а во-вторых, вы слишком много в них напустили философии. Их придется послать на отзыв Плеханову.

Плеханов был официальным философом партии, высшим блюстителем ее ортодоксальной теоретической чистоты. По статуту партии «Рассвет» был подчинен Центральному органу партии – «Искре», а она с ноября 1903 г., после ухода из редакции Ленина, стала «меньшевистской». Большевик Бонч опасался, что в случае присутствия в моих статьях каких-либо философских «ересей» «Искра» придерется к ним, чтобы показать, какие плохие марксисты находятся среди идущих за Лениным лиц. Исходя из этих соображений, статьи «товарища Нилова» с некоторыми сведениями обо мне Бонч-Бруевич и послал для «цензуры» Плеханову. Тот держал статьи долго, а потом (в начале марта) прислал Бончу следующую записку:

«Присланные вами статьи заслуживают внимания. Их автор, видимо, занимался философией. Пошлите этого человека ко мне. Пусть придет; в такой-то день и час».

Выражение «пошлите этого человека ко мне» сильно меня покоробило. Вместо «человека» было бы приличнее поставить «товарища». Все же было приятно, что Плеханов усмотрел в статьях следы изучения философии. Я действительно ею много занимался, и не один год, и историю философских систем знал лучше, чем, например, историю революционного движения. Визит к Плеханову, возможность с ним познакомиться мне представлялись делом очень интересным. В глазах русских социал-демократов он считался одной из выдающихся голов Социалистического интернационала. В то время у нас, точнее сказать, в некоторой части молодых социал-демократов, «акции», например, Геда и Лафарга котировались очень невысоко. Мой коллега по Киевскому комитету партии Н.Ф. Пономарев даже находил, что пропагандистов масштаба Геда и Лафарга можно найти в любом подпольном российском комитете, что, может быть, и не было так далеко от истины. Жореса мы знали очень поверхностно, и, так как он не был «ортодоксом», к нему не прислушивались. Фигура Вандервельда, начинавшего свою политическую карьеру, была неясна. Бернштейна – библейского змия, соблазнявшего революционных Адамов и Ев впасть в буржуазно-ревизионистское грехопадение – опасались. Кто же тогда оставался на самом верху? Только трое: Бебель, Каутский и Плеханов, причем самым левым из них, о чем говорила его яростная критика Бернштейна, считался Плеханов. «Левизна» сильно соблазняла, но сама личность Плеханова, носителя этой левизны, меня не притягивала. В неизмеримо большей степени меня интересовал Ленин. Происходило это оттого, что, в отличие от предыдущего, старшего, «выпуска» социал-демократов – Ленина, Мартова, Старовера, Дана, – если называть только этих, входивших в марксизм при сильном влиянии на них Плеханова, для последующего выпуска он уже не всегда играл роль Иоанна Крестителя. Ввод в марксизм многих, в том числе и меня, происходил вне преобладающего влияния Плеханова. Я уже сказал, что с марксизмом в конце 1897 г. я стал знакомиться в Петербурге при посредстве М.И. Туган-Барановского, и у меня никогда не было ни того поклонения пред Плехановым, ни той влюбленности в него, которые так характерны в 90‐х годах для старшего выпуска социал-демократов.

Я не считал его своим учителем и по другой причине. Утолить жажду, иметь не «взгляды», а «цельное», отвечающее на все вопросы мировоззрение представлялось невозможным без помощи философии, а даже самое первичное знакомство с нею в виде «Критически