Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

бега по чужим областям; там осталась только тупая, пульсирующая тяжесть. Словно к руке намертво привязали свинцовую гирю, и она тянула меня к земле с каждым шагом.

Правая же рука обзавелась свежим, щедро дышащим жаром краем только что. Мышца была вскрыта от души, широким, рваным лоскутом. Та тварь в узкой норе постаралась на славу, вложила в этот удар всю свою звериную ненависть, прежде чем издохнуть и осыпаться прахом под моим тупым ножом. Пара вышла хоть куда. Идеальный, безупречный инструмент для того, чтобы подтягивать собственный мёртвый вес из чёрной отвесной ямы по осыпающейся кладке.

Я зарычал сквозь стиснутые зубы — глухо, в себя, чтобы не выпустить из лёгких ни капли лишнего воздуха. Сучил ногами по влажной тёсаной стене, отчаянно ища опору стёсанными носками ботинок, и честил про себя безвестного архитектора этой дыры, создателей этих чёртовых областей, всех князей реальности разом и свою собственную кривую удачу. Камень под сапогами крошился с противным, сухим хрустом. Кровь с разбитых пальцев скользила по кромке лаза, мазала мокрым.

Я на одно бесконечное мгновение потерял хватку. Пальцы правой, вскрытой руки дрогнули, сорвались, и я едва не рухнул обратно к остывающей куче чёрного песка, которая пару минут назад пыталась вырвать мне глотку. В животе всё оборвалось, обдав внутренности ледяным холодом. Но в последнюю долю секунды левое колено чудом нашло какой-то глубокий скол в древней кладке. Я упёрся со всей дури, до хруста в суставах, рванул тело вверх, перевалился через острую кромку грудью и тяжёлым кулём рухнул на ледяные плиты просторного зала.

Удар вышиб из лёгких остатки драгоценного воздуха. Я отполз на пару ярдов, волоча за собой отказывающие ноги, как перебитая уличная собака. Сел у гладкой стены, привалился взмокшим затылком к камню и какое-то время просто дышал. Жадными, короткими, рваными глотками хватал спёртый воздух старого дома. Вдох — сломанное ребро колет изнутри тупой ржавой спицей. Выдох — пересохшее горло дерёт каменной крошкой.

Великолепно. Просто великолепно.

На большее меня сейчас не хватало. Сдохнуть бы прямо тут, не вставая, вытянуть гудящие ноги и забыть про всё, но тогда весь этот кровавый цирк с поножовщиной в тесной норе потеряет всякий смысл.

— Жив, — сказала Сандра из темноты.

Не вопрос. Утверждение. Я ей это уже крикнул снизу, из зловонной норы, когда тварь окончательно пошла прахом и осыпалась на пол, но она повторила слово вслух. Медленно, с расстановкой. Будто пробовала это странное слово на вес. Или проверяла, не изменилось ли его значение за последние две минуты, пока я скребся по стене, оставляя на камнях кровавый след.

— Считай, что да, — хрипло отозвался я. Голос царапал гортань, словно я наглотался битого стекла. — Если это вообще можно так назвать.

Она нашла меня в кромешной темноте зала безошибочно. Не знаю как. По сбитому хрипу слабого дыхания, по густому, тяжёлому запаху свежей крови, ударившему в нос, по тому ничтожному шороху, который издавала моя дубленая куртка, трущаяся о плиты. Для слепой девчонки она ориентировалась в этом проклятом, лишённом света мире лучше любых зрячих. Я услышал лёгкие шаги её изношенных подошв — мягкие, почти кошачьи, не поднимающие пыли. Через секунду она опустилась на колени прямо рядом со мной. Ни лишнего шороха, ни стука суставов об пол.

Её холодные, цепкие пальцы уверенно легли мне на плечо. Скользнули вниз по грязному рукаву, безошибочно нащупали локоть и замерли в дюйме над рваной раной, даже не касаясь мяса. От неё несло многовековой пылью, застарелым потом и чем-то неуловимо металлическим — горьким запахом страха и долгой звериной погони. Сандра не видела рану глазами, но она её читала. Чувствовала кожей исходящее от вскрытой плоти тепло, слышала, как глухо капает на плиты моя дурная кровь. Тяжёлые, густые капли — кап, кап, кап. Как старые часы, отмеряющие моё оставшееся время в областях.

— До кости, — ровно сказала она. Никаких охов, никаких жалостливых бабьих причитаний. Голая сводка потерь. — Я заметил, — огрызнулся я, кривясь от пульсации в руке. — Трудно пропустить момент, когда из тебя делают отбивную. У неё когти длиннее моих пальцев, Сандра. — Молчи и дай руку.

Это уже была Ариана. Голос донёсся из дальнего угла, куда она осела ещё вчера, окончательно выгорев изнутри. В непроглядной темноте тяжело зашуршало. Послышался сухой шорох ползущего по шершавому камню тела, а затем — резкий, звонкий треск хорошей ткани. Она рвала на длинные полосы свой собственный подол. Мои тряпки, всё, что можно было пустить в дело, ушли ещё позавчера на мою левую кисть и на тугие перевязки для Сандры. На мою правую теперь шёл роскошный гардероб старшего дома Сольвей. — Сюда, — её голос приблизился. В нём слышалась стальная, выученная с детства непреклонность, сквозь которую, словно ржавчина, пробивалась смертельная усталость. — Не дёргайся, сирота.

Я дал руку. Дёргаться я и так не собирался — на это тоже нужны силы, а мои скудные запасы подошли к той черте, за которой начинается звонкая пустота. Сандра молча перехватила мой локоть. Она придерживала его на весу обеими руками, чтобы искалеченную конечность не водило из стороны в сторону. Хватка у слепой была железная, её худые пальцы впились в ткань моей рубахи как клещи. Ариана пододвинулась вплотную. Я чувствовал её сбивчивое, неровное, горячее дыхание на своей грязной щеке. Она нашла рану на ощупь. Её тонкие пальцы осторожно, но очень твёрдо провели по скользким, разошедшимся краям вскрытого мяса. Я отчётливо услышал, как она с шипением втянула спертый воздух сквозь сжатые зубы. Одно дело — слышать тошнотворный запах крови и знать, что дело дрянь. Совсем другое — осязать собственными руками, насколько глубоко вошло кривое жало твари.

Потом она сунула вдоль кости шершавую щепку от обломка копья. Тот самый импровизированный лубок, который мы подобрали ещё у старых каменных врат, когда всё только начиналось и мы ещё верили, что проскочим. Сунула жёстко, прижимая мясо на живую. И стала мотать ткань. Туго. Ровно. Виток к витку. Старший дом Сольвей даже в полной темноте, на дне чужих, голодных областей, бинтует по мёртвой выучке. Без малейшей жалости к чужой боли, но с безграничной жадностью к уходящей из тела крови. Каждый виток стягивал разошедшиеся края мышцы, притирая их к кости и деревяшке намертво. — Жжёт? — спросила она глухо, не останавливая работу быстрых рук. Я слышал сухой шорох ткани, перехлестывающей деревяшку. — Печёт, — выдохнул я сквозь стиснутые до скрипа зубы. — Терпи. Затяну туже — меньше потеряешь. Если не стянуть, ты к утру вытечешь на эти плиты до последней