Читать книгу - "Право сильного - Юлия Арниева"

должны быть переделаны; и правда ли, что под мостом можно проплыть на лодке насквозь.

Последний вопрос возник, когда между домами показалась Темза, и Эдмунд едва не лег грудью на дверцу, пытаясь разглядеть воду.

— Правда, — сказала я. — Только этого лучше не делать.

Он немедленно обернулся.

— Почему?

— Потому что вода между быками идет очень быстро и лодки там переворачиваются. Каждый год кто-нибудь пробует, и не каждый год все возвращаются.

Эдмунд посмотрел обратно на реку уже совсем иначе. Несколько мгновений следил за лодками, потом уселся как следует и замолчал, что за это утро было почти невероятным достижением. Впрочем, его хватило ненадолго. Очень скоро за стеклом снова нашлось что-то достойное внимания, а когда карета, наконец, свернула во двор мануфактуры, Эдмунд уже сидел на самом краю сиденья.

Я вышла первой и сразу вдохнула знакомый запах, который за последние месяцы успела почти полюбить. Здесь пахло вареным мясом, мокрым деревом, солью и овощами — теплым, чуть сладковатым духом, тянувшим из сушилен. Где-то за стеной грохнула крышка чана, по камням двора прокатили пустую бочку, у дальнего навеса двое рабочих снимали мешки с телеги.

Эдмунд спрыгнул на землю, сделал два шага и остановился. Нос у него едва заметно сморщился; он еще раз потянул воздух, явно пытаясь разобрать все это великолепие на составляющие.

— Пахнет как в кухне. Только больше.

— Именно что больше, сэр. Здесь за один день делают столько, сколько на кухне не сделают за год.

Эдмунд еще раз втянул носом воздух, словно теперь запах приобрел для него совершенно иной смысл, и огляделся, но рассмотреть двор как следует ему не дали. Из дверей конторы уже спешила миссис Хэнкок, на ходу вытирая руки о передник. Увидев рядом со мной мальчика, она сразу поняла, кто перед ней, остановилась и присела перед ним так глубоко, будто приветствовала по меньшей мере епископа.

— Молодой господин.

— Эдмунд Хавершем, — представился он и поклонился.

— Мне про вас говорили, сэр, и говорили только хорошее. — Миссис Хэнкок одобрительно оглядела его и, выпрямившись, сразу вернулась к делам. — Миледи, с утренней баржи привезли морковь и репу, семь возов. Я велела не разгружать до вашего приезда: треть подморожена, а мне желательно, чтобы вы сами это увидели, прежде чем я начну браниться с возчиком. Иначе он опять скажет, что я придираюсь. Он всякий раз так говорит.

— Идемте, миссис Хэнкок. Не будем заставлять возчика ждать заслуженного.

Баржа стояла у самой пристани, тяжело осев под грузом. Несколько корзин уже успели поднять наверх, и достаточно было разломить одну репу, чтобы увидеть потемневшую, водянистую мякоть. Миссис Хэнкок продемонстрировала ее возчику, затем вторую, потом морковь, которую можно было согнуть почти пополам, и принялась объяснять, почему платить за подобный товар по полной цене она не намерена.

Эдмунд сперва держался возле меня, но постепенно подался вперед и слушал уже с нескрываемым восторгом. Возчик пытался ссылаться на ночной мороз, дорогу и баржевщика; миссис Хэнкок последовательно лишала его каждого оправдания, причем ни разу не повысила голоса. Я решила не отнимать у мальчика такого удовольствия и дождалась, пока спор закончится, годную часть груза начнут выгружать, а все подмороженное сложат отдельно. И только после этого позвала Эдмунда за собой.

В разделочной было шумнее. Ножи стучали по доскам вразнобой, у дальнего стола звякнуло медное блюдо, кто-то окликнул помощника, и поверх всего этого стоял густой запах уксуса, которым здесь дважды в день протирали столешницы и который рабочие до сих пор считали одной из хозяйских причуд.

Эдмунд переступил порог и остановился.

— Их так много.

Ближайшая работница тут же толкнула локтем соседку, та выпрямилась, нож в ее руке на мгновение замер, и по разделочной прошла едва заметная волна: четыре дюжины человек, заметив нас, теперь изо всех сил старались в нашу сторону не глазеть.

— Продолжайте, — сказала я. — Мы вам не помешаем.

Работа понемногу вернулась к прежнему ритму. Мы двинулись вдоль столов, и Эдмунд шел теперь медленнее, разглядывая, как большие куски мяса один за другим превращаются под ножами в одинаковые пластины. У третьего стола любопытство, наконец, победило.

— Миледи, а зачем они режут так тонко? Ведь это долго.

— Долго, — согласилась я. — А вы подумайте сами и скажите: что делается с бельем, когда его вешают сушить?

Он явно ожидал совсем другого ответа.

— Оно сохнет.

— А что высохнет скорее: простыня, которую растянули на веревке, или чулок, скатанный в комок?

Эдмунд нахмурился и покосился на ближайший стол, словно мясо могло подсказать ему ответ.

— Простыня.

— Почему?

— Потому что она… — Он поискал слово и, наконец, развел руками. — Потому что она вся снаружи.

— Вот именно. Вся снаружи. Комок высохнет только с краю, внутри останется мокрым, и если его таким убрать в комод, он загниет и провоняет все, что лежит рядом. С мясом то же самое. Толстый кусок сверху высохнет, а внутри останется сырым, и через месяц это будет уже не провизия, а гниль.

— И его никто не съест.

— Хуже, сэр. Его съедят и заболеют, потому что на корабле выбирать не из чего.

После этого он прошел молча добрых пять шагов, хмурясь над услышанным, а потом вдруг остановился.

— А почему тогда не резать еще тоньше? Раз тоньше лучше.

Я тоже остановилась.

— Превосходный вопрос. Резать тоньше можно, только при сушке мясо начнет рассыпаться в труху. А труху никто не купит: интендантство принимает по весу, но смотрит глазами. Всякое дело имеет свою меру, сэр. Хитрость в том, чтобы ее найти, а потом от нее не отступать.

У чанов Эдмунд задержался дольше всего. Здесь было жарко даже у двери. Двое парней один за другим опускали в кипяток проволочные листы с нарезанным мясом, громко считали до сорока и вытаскивали обратно.

Эдмунд проследил за первым листом, потом за вторым.

— А это зачем?

— Чтобы мясо не портилось. Его режут, берут руками, оно лежит на воздухе, и на поверхности остается то, чего мы с вами не видим глазом, но что потом принимается его портить. Кипяток большую часть этого уничтожает.

Как раз вынули очередной лист. Эдмунд подошел ближе, разглядывая побелевшие края мяса.

— Но оно же не сварилось.

— И не должно. Сорока счетов для этого мало. Нам достаточно обварить его снаружи, а после оно отправится в сушильню. Если все сделано