Читать книгу - "Счастье летать - Амелия Эрхарт"

туда попали, а бензин был на исходе. Вдруг за случайным поворотом открылась, как вскоре стало ясно, индейская резервация.

– Не слишком обнадеживает, – вздохнула я, – но, может, удастся найти кого-нибудь, кто подскажет дорогу.

– А вон, смотри, какой-то индеец. Не разобрать, деревянный или настоящий, – заметила мама, которая все это время напряженно всматривалась в густеющие сумерки.

Индеец был самый настоящий.

– Где тут главная дорога? – для начала спросила я.

– Нее, папуз, – буркнула из недр одеяла похожая на изваяние фигура.

Я повторила попытку.

– Папуз, – снова последовал ответ.

Тут смуглая рука показала на лежавшую в машине плюшевую обезьянку, мой заветный талисман. «Папуз» на языке индейцев означает «ребенок». Он хотел игрушку для своего малыша! Делать нечего. Ради нашего спасения пришлось оторвать от сердца мое сокровище и вручить краснокожему.

– Вы не там свернули на перекрестке за пять миль отсюда, – услышали мы. – Езжайте прямо, пока не упретесь… – И он на чистейшем английском объяснил нам дорогу. Меня так и подмывало потребовать обезьянку назад.

Не устояв перед соблазном увидеть еще один национальный парк, мы пересекли границу в обратном направлении и снова оказались в Штатах. Удивительный Йеллоустон. Здесь начинаешь понимать истоки индейских мифов о Великом Духе. Периодически вырывающиеся из-под земли огромные гейзеры, разноцветные лужицы с неумолчно хлюпающими грязевыми фонтанчиками – вполне естественно, что человек, далекий от научных истин, приписывает эти чудеса природы воле таинственных сил. Мама призналась, что ей даже боязно засыпать: вдруг какому-нибудь коварному божеству вздумается забраться к ней под одеяло.

Не меньшее впечатление, чем национальные парки, произвели на меня длинные просеки с рассыпанными тут и там башнями аэромаяков. Первая такая вышка попалась мне на глаза в Шайенне – оно и понятно, ведь трансконтинентальная воздушная магистраль фактически повторяет трассу шоссе Линкольна. Один из старейших ее пунктов находится в Омахе. И сегодня, когда мой маршрут проходит по этой почтовой линии, я всякий раз вспоминаю наше с мамой путешествие. Такие вот эмоциональные зацепки – то, что мне особенно нравится в авиации. На земле я в тех краях больше не бывала (если не считать коротких поездок из аэропорта), а вот по воздушной трассе летала неоднократно.

Наконец мы все-таки добрались до Бостона. Ветровое стекло к концу пути было сплошь залеплено сувенирными наклейками: ни одного живого места. Когда я припарковалась, к машине стали подходить люди и засыпать меня вопросами. Как обстановка на дорогах? Каким маршрутом ехали? Что меня сюда привело? И так далее. Ажиотаж объяснялся, надо полагать, внешним видом моего транспорта: у меня тогда был родстер веселенького канареечного цвета. В Калифорнии автомобиль вызывал умеренный интерес, а бостонская публика, такая обычно сдержанная, отреагировала на удивление бурно.

Через несколько дней мне сделали очередную, теперь уже последнюю, операцию по поводу моего злосчастного синусита – воспаления, которое я заработала, внося свою скромную лепту во время войны. Придя в себя, я отправилась в Нью-Йорк, дабы вернуться к занятиям в Колумбийском университете. Подобно многим моим ровесницам, я все еще толком не знала, чем хочу заниматься. И хоть с медициной явно было покончено, наука меня по-прежнему привлекала.

На сей раз я взялась изучать физику и несколько других близких моему сердцу предметов. Контрольные по физике нам устраивали каждую неделю. Случалось, вопрос ставил меня в тупик, и тогда вместо ответа я вписывала отрывок из французской поэзии. Тогдашний преподаватель не забыл этих моих проделок и, когда я совершила перелет на «Дружбе», прислал мне письмо. Спрашивал: довелось ли мне во время рейса пережить какую-нибудь отчаянную ситуацию, когда не оставалось ничего другого, как цитировать французские стихи?

Mon âme est une infante en robe de parade,

Dont l’exil se refléte, éternel et royal,

Aux grands miroirs déserts d’un vieil Escurial,

Ainsi qu’une galère oublié en la rade.

Моя душа живет, инфанты горделивей,

И отражается в пустынных зеркалах

Ее изгнания неторопливый шаг

Галерой брошенной в неведомом заливе[3].

Такого рода возвышенные строки – идеальный вариант, когда не знаешь, что написать. Жаль только, они не засчитываются в качестве ответов на конкретные вопросы.

В студенческие годы я не считала нужным целенаправленно заниматься какой-то одной наукой. Просто выбирала предметы себе по душе и не рвалась получить диплом. Когда мне стукнет лет восемьдесят, я, быть может, пойму, не слишком ли самонадеянно поступила. В любом случае уже сейчас могу с уверенностью сказать: все, чему я училась, не прошло даром и чем-то меня обогатило.

Следующим летом я вернулась в Бостон и по примеру сестры одолела курс педагогики в Гарварде. Сестра к тому времени уже преподавала, и мне тоже хотелось попробовать. Впрочем, как и в Калифорнии, я продолжала себя искать и менять профессии, пока наконец не устроилась младшим социальным работником в благотворительную организацию.

Так я попала в «Денисон-Хаус» – один из старейших социальных центров Бостона. Комплекс находился в южной части города, в крошечном жилом квартале, затерянном среди складов и прочей непрезентабельной застройки. В свое время, когда этот пятачок считался престижным, тут проживало немало состоятельных господ. Безмолвными свидетелями славного прошлого остались каменные фасады да интерьеры с высокими потолками и витыми перилами лестниц.

Благодаря своей новой работе я познакомилась с интереснейшими людьми. Население квартала составляли в основном сирийцы и китайцы с небольшой примесью итальянцев и ирландцев. А ведь до прихода в «Денисон-Хаус» я почти ничего не знала об укладе других народов. Теперь мне выпала возможность приобщиться к их обычаям и нравам, таким не похожим на наши американские. Любопытно было собственными глазами наблюдать, как восточные порядки пытаются ужиться с местными. Впервые увидев на современной газовой плите традиционный керамический горшок из тех, что сирийцы используют веками, я поняла: вот они, реальные приметы смешения культур.

А какие удивительные метаморфозы претерпевали слова! Взять хотя бы пресловутый чернослив, который в свое время «прославился» в Америке благодаря захудалым пансионам, где его подавали и на второе, и на третье. Наши подопечные произносили название этого сухофрукта, проглатывая один слог, так что получалось «че-слив». Прилагательное «свежий» в их устах почему-то кардинально изменило смысл и выражало любую степень порицания, от легкого упрека до оскорбления. Забавно было слышать, как о каком-нибудь озорном мальчугане говорят: «Ну что за свежий ребенок!» Китайцы произносили это слово, слегка коверкая, но употребляли в том же значении. Могу только гадать, что вытворяют с иностранными словами мои соотечественники…

Мне нравилось бывать у своих подшефных дома. Иногда, когда я оставалась на обед, меня угощали блюдами из тех самых ингредиентов, которым я пыталась придать удобоваримые свойства в детстве, – какой жалкой пародией были мои тогдашние