Читать книгу - "Великий образ не имеет формы, или Через живопись – к не-объекту - Франсуа Жульен"

Как будто оно «существует» или «есть здесь» (цунь, в отличие от ванd, ср.: Дао дэ цзин, § 41). Насколько я понимаю образ, лежащий за этими восклицаниями, дао, сокровенное, дается восприятию как мутный предел глубокого водоема, к которому мы склоняемся: оно лишь неотчетливо просматривается, и нет уверенности, что мы его видим. Будучи вдвойне затронуто неопределенностью и возможностью («как будто» здесь не относится к видимости, удваивающей бытие и тем самым его подкрепляющей; оно говорит о неотчетливости, а не об иллюзии), дао как нельзя резче расходится с категорией бытия-присутствия и также преграждает путь к теологии или, точнее – что куда более радикально, – оставляет в стороне ее возможность, пренебрегает ею, отодвигая идею бога вперед и возводя родословную выше:

Я не знаю, чье оно дитя,

Оно подобно предку божеств(а).

Дао изначально, но само начало – мутное: нет никакой начальной вехи, никакого первого предка, актанта; нет «В начале было…», «Am Anfang war…». Но как, в каком статусе, согласно какой логике, помыслить мутное? И вообще, не обезоруживает ли оно усилие чтения? Понятно, что опасно преувеличивать эти уклончивые формулы, слишком тесно связывая их с философскими вопросами, – как раз потому, что они решительно уклончивы, потому, что они воздерживаются от построений и определений, дабы избежать спецификаций и высказать неопределенное. Но это не мешает им ветвиться, то согласуясь с нитью афоризмов, то идя ей наперекор и тем самым образуя скрепление, которое можно сформулировать (пусть оно и не является скреплением доводов), или даже порождая умозрение, которое можно прояснить – с риском, что оно окажется действующим вопреки ясному различению существ и будет умозрением смутного и неуловимого. Между двумя крайностями – внезапно-экстатической интуицией и методическим пониманием – есть место для разъяснения, которое, следуя путем возврата и вариации, одновременно укрепляется и процеживается (в движении через отсечение лишнего, каковое есть мудрость). И подобно тому как определенность призвана идти ко всё большему (во владении, власти или познании), неопределенность тоже призвана обретать, разыскивать, работать – только на сей раз путем сокращения, оставления, отстранения, выемки, отступления, так что в итоге в ней проглядывает, уже без всяких логических и теоретических заплат, чистое существование (как выражение исключительно имманентности). Так и работают мыслители-даосы. Ведь с чем сообразуется смутный характер этого их «как будто»? С тем, что извечный ход вещей, всегда, без перерывае (§ 6), продолжаясь, не выделяется на своем фоне, не выделяется настолько, что он «неименуем» (§ 14); с тем, что извечный ход вещей непрестанно с-мешивает в своем течении присутствие и отсутствие, появления и поглощения: «Хочется назвать это „нет“, но из него происходят существа; хочется назвать это „есть“, но не видна его форма» (Ван Би, комментарий на Дао дэ цзин, § 14; ср. § 6).

Такова невидимость извечного. Она не следует из иного, сверхчувственного, статуса реальности, но является, на пределе чувственного, тем, что, поглощая всякое различение, уже не дается восприятию конкретно и потому проявляется как неуловимое. Две эти невидимости нужно разделять: одно дело – невидимость умопостигаемого, которая иноприродна видимости, как греческий ноэтон в противопоставлении оратону, и другое – невидимость невоспринимаемого, которая образует продолжение видимости, тогда как та в ней растворяется. Бог или Идеи абсолютно невидимы, но существуют по сути (de deo; quod existat); дао же – на границе видимого и «как будто» существует. Невидимость извечного – из разряда настолько «тонкого», что, глядя на него, «его уже не различаешь» (или «почти не видишь», § 35); столь «слабого», что, слушая его, «уже не слышишь»; столь «редкого», что, трогая его, «уже не осязаешь», – в итоге невозможно «разузнать его до конца», и три качества его, уклоняясь от спецификации чувств, смешиваются. Не различаясь само, оно не является «светлым вверху» – «темным внизу», а, поскольку в него погружаются индивидуальные существа, так что уже и перестают быть «существами», его называют «очертанием без очертаний» или «образом» (изображением) «без отдельных существ». Или, как сказано также (§ 21), в его «неуловимости» есть доля «образа», а в его «смутности» – доля «существования». Вот почему безразличные недра невидимого могут быть источником всех возможных очертаний: дело в том, что бесформенное не является тем не менее неоформленным, что хотя оно и не дает формы «обзору», но открывает «внимательному взгляду» силу скрепления и что художник может почерпнуть в нем – в его недрах – власть беспредельного изображения.

2

Но как изобразить этот безразличный, недифференцированный характер дао, который делает его смутным, туманным, неуловимымf? Иначе говоря, как передать это неотчетливое, из которого постоянно проистекает, отграничиваясь от него, отчетливое, как показать эту неопределенность, являющуюся источником всякой возможной определенности? Поскольку невидимость безразличных Недр не существует в ином плане, нежели чувственное, – в отрезанном от него плане умопостигаемых сущностей, – она не может быть выражена через некое аналогическое отношение, почерпнутое в конкретном и нагруженное символическим значением; поскольку эти Недра не «существуют», они непредставимы, даже путем переноса или в некоей образной форме. Они – не Благо (платоновское), вознесенное своей трансцендентностью над миром Идей и символизируемое солнцем (каковое есть «дитя» Блага) через сходство, принадлежащее к области чувственно данного и вместе с тем возвышающееся над нею; ибо, как только что было сказано о дао (о безразличных Недрах), «я не знаю, чье оно дитя…». Стало быть, единственным способом их охарактеризовать будет намек, избегающий характеристики, определение, избегающее определенности, создание таких определенных признаков, которые определят неопределенность. Чтобы передать извечную мутность дао, в котором смешиваются присутствие и отсутствие, нужно показать черты вещей едва намечающимися, даже удерживающимися от появления или, наоборот, уже вступившими в процесс распада, сокрытия, исчезновения (дао – не что-то отдельное от вещей, оно не из разряда Бытия; оно есть исчезающий-проявляющийся ход вещей). Чтобы передать его уклончивость, нужно наметить вещи, но не в объективирующей полноте присутствия, которая насыщала бы взор их отличительными чертами, а на грани невидимости, на пороге возникновения или пропадания. Короче говоря, единственным способом охарактеризовать извечную мутность является работа наперекор характеризации, работа расхарактеризации; единственным способом изобразить является разображение.

Лао-цзы прямо ставит вопрос о том, как изобразить это неизобразимое (§ 15). Мудреца-даоса – чья «тонкость», «чудесно-естественная» (естественно-чудесная), «бездонна», ибо она свободно «проводит» дух через весь ход вещей, вместо того чтобы размещать его, прикрепляя к частным индивидуациям и тем самым ограничивая его размах, – возможно, «познать нельзя»: разумеется, не в психологическом смысле, а потому, что, подобно дао, он уклоняется от спецификации, из которой рождаются ограничения. Вот почему, как говорит Лао-цзы, его можно