Читать книгу - "Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер"

– науку и политику, всё пропитывается абсурдом. Желание метода ради метода, техника как самоцель и l’art pour l’art, а также функционирование как функция функции – всё это представляет собой постисторическую жизнь без труда. Постисторическую – потому что история есть процесс, в ходе которого человек так преобразовывает мир, что последний становится таким, каким должен быть, и если труд достигает точки покоя, вместе с ним останавливается и история. И труд прекращается, когда больше нет смысла спрашивать, каким должен быть мир. Он прекращается, когда аппарат прочно обосновывается: не потому, что аппарат «работает на нас», а потому, что аппарат меняет мир таким образом, что отпадает вопрос, каким этот мир должен быть. Аппарат – это конец истории, о котором говорили все утопии. Экзистенция свободная от труда, экзистенция свободная, чтобы желать искусства ради искусства, экзистенция потребляющая и созерцательная. Полнота времен. Мы существуем в ней. Или, по крайней мере, близки к ней. Но мы не узнаем утопии в нашей ситуации. Ведь хотя мы уже стоим по ту сторону машин, мы по-прежнему неспособны представить себе жизнь без труда и смысла. Стоя по ту сторону машин, мы оказались в непредставимой ситуации.

Третья глава

Жест письма

Чтобы сконструировать формы (например, буквы), нужно приложить некий материал к поверхности (например, мел к черной доске). Следовательно, на первый взгляд речь идет о некотором конструктивном жесте: конструирование = соединение различных структур (например, мел и доска), чтобы сформировать новую структуру (буквы). Но это ошибка. Писать – значит не прикладывать материал к поверхности, а царапать поверхность, и греческий глагол γράφειν означает именно это. Внешность в данном случае обманчива. Несколько тысяч лет назад люди начали с того, что стали выцарапывать буквы на месопотамских табличках, и по традиции это считается началом письменности. При этом занимались тем, что проделывали отверстия, проникали сквозь поверхность, и так оно остается и по сей день. Писать и сегодня означает инскрибировать, вписывать. Речь не о конструирующем, а о проникающем, напористом жесте.

Мы не осознаем этого жеста, потому что он скрыт от нас слоями еще более толстыми, чем привычка. Письмо – это больше чем привычный жест, это едва ли не врожденная наша способность. В нашем мозгу наряду с центрами контроля дыхания есть центры, контролирующие жест письма. Вот только письмо не содержится в нашей генетической программе, в отличие от генетически запрограммированного строительства гнезд у птиц. Поэтому в случае письма речь идет о жесте. Доказательство: существуют не обученные грамоте люди, которые совершенно непохожи на монструозный случай птиц, не умеющих вить гнезда, и при этом такие люди составляют большую часть человечества. Непросто провести различие между генетической и культурной программой, поскольку человек живет в культуре, подобно тому как животное живет в природе. И всё-таки его необходимо проводить: необходимо отличать жесты от природно обусловленного поведения, поскольку в случае с жестами речь идет о свободе.

Чтобы уметь писать, нам требуются, помимо прочего, следующие факторы: поверхность (гладкая бумага), инструмент (ручка), знаки (буквы), конвенция (значение букв), правила (орфография), система (грамматика), система, обозначаемая системой языка (семантическое понимание языка), сообщение, которое мы записываем (идея), и письмо. Сложность не столько в количестве необходимых факторов, сколько в их гетерогенности. Ручка располагается на ином уровне действительности, чем, к примеру, грамматика, идеи или сюжет письма.

Жест письма подчиняется специфической линейности. Согласно западной программе, оно начинается в левом верхнем углу поверхности; оно продвигается до правого верхнего угла; затем возвращается к левой стороне, прыгнув в точности под уже записанную строчку, а затем продолжается в том же духе, возвращаясь и совершая скачки, до тех пор, пока не достигнет правого нижнего угла поверхности. При этом речь, очевидно, идет о «случайной» линейности, возникшей в результате серии исторических совпадений. Возможны и другие структуры этого жеста, и они в самом деле реализовывались другими культурами. Я имею в виду не только виды письменности с совершенно иной структурой, как в случае с египетскими иероглифами или китайскими идеограммами. Я имею в виду арабское письмо, которое является зеркальным отражением нашего, а также древнегреческую письменность, завитки которой наклоняются в противоположную от направления письма сторону. Эта структура была продиктована нашему жесту письма случайными факторами, такими как неподатливость глиняной таблички заостренной палочке для письма, условность общепринятого латинского алфавита и нарезка бумаги в форме листов. Тем не менее именно эта структура приводит в форму (ин-формирует) целое измерение нашего бытия внутри мира. Мы исполняем и заполняем эту форму как историческую, логическую, научную и прогрессивную, то есть как форму, которая необратима вследствие специфически линейного характера нашего жеста письма. Изменить один-единственный аспект этой случайной структуры – например, предложив писать с иным наклоном, как ахейцы, – означало бы изменить способ нашего бытия в мире.

Пишущая машинка – это орудие, запрограммированное на то, чтобы одновременно создавать наглядные линии и напоминать об определенных аспектах жеста письма. Она движется слева направо, она перескакивает, она звенит, когда доходит до угла, но она также хранит знаки алфавита в памяти своих клавиш. Поэтому она представляет собой материализацию целого измерения западной экзистенции в XX веке, а феноменологический анализ пишущей машинки мог бы стать прекрасным методом самопознания. Широко распространено ошибочное мнение, будто машинка «ограничивает» свободу жеста. Человек свободнее, когда печатает, чем когда пишет с помощью ручки: не только потому, что так ему удается писать быстрее и с меньшими усилиями; но потому, что машинка позволяет легче переступить через правила жеста – именно потому, что она делает эти правила очевидными. Фигурный стих как попытка сделать письмо двумерным возможен только благодаря пишущей машинке. Свобода состоит не в том, чтобы пренебречь правилом (что возможно и при использовании ручки), а в том, чтобы его изменить (что позволяет сделать машинка).

Ручка – это та же царапающая палочка, какая использовалась в Месопотамии, пускай она не только царапает, но и добавляет чернила. Пишущая машинка же, напротив, скорее похожа на клавиатуру. Возразят, что ручка ближе к «гравировке» и в этом смысле аутентичнее. Ошибка. Машинка бьет молоточками по поверхности, и печатание тем самым оказывается более проникающим, в специфическом смысле графическим жестом, нежели письмо при помощи авторучки. Письмо – лишь один из типов феноменализации мышления. Печатание на машинке – это более явная форма мышления, чем письмо при помощи авторучки, куска мела или карандаша. Это характернейший жест письма.

Сравним три примера. Когда шимпанзе колотит по пишущей машинке, она не выбирает клавиши. Текст, который она пишет, будет случайным. Когда набирает машинистка, она выбирает клавиши