Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

class="p1">Ибо, помимо того что «Улисс» столь стремительно превратился из контрабанды в классику, напрашивался и еще более тревожный вывод: никакая непристойность не является таковой по определению. Контекст способен изменить все. Санкционировав «Улисса», британские и американские власти превратились (в небольшой, но значимой степени) в мировоззренческих анархистов. Они приняли тот факт, что в культуре не бывает неизменных абстракций, вечных ценностей, неподвижных границ между «классикой» и «похабством», традицией и пороком. Не существует абсолютных авторитетов, единых представлений об обществе, монолитных понятий, стоящих выше людей. Дело в том, что самые сложные замыслы и самые опасные книги захлестывает поток подробностей, ошибок и исправлений, вставок в записных книжках, иссякающего зрения, бактерий в сосудах, кратких мгновений, когда люди, стоя в заднем дворике, смотрят сквозь ночь на вселенную, и вселенная эта – влажное звезд небодрево, а слово, ее сотрясающее, – «да».

Эпилог

Недурственно! И что же было самой отвратительной непристойностью во всей твоей преступной карьере? Выкладывай-ка нагрязноту. Изблюй все, что есть! Раз в жизни на откровенность[1949].

УЛИСС

Сегодня непристойность запрещена законом так же, как это было в 1873 году. Изменилось лишь ее определение. Серьезные изменения в законодательстве начались, когда судья Вулси, а за ним и суд второй инстанции взвесили на одних весах пороки и добродетели и от охоты за тлетворным влиянием перешли к сопоставлению степени тлетворности и красоты. Стоит искусству стать активом государства, и весы правосудия начинают постепенно склоняться в сторону искусства, так что к середине ХХ века американский суд уже определял непристойность как материалы, «содержащие нездоровую сексуальность» и при этом «не имеющие никакой общественной значимости»[1950]: выходит, что грана добродетели довольно, чтобы легализовать фунт порока.

В мире до «Улисса» похабное слово или аморальный поступок воспринимались как зараза – ерунда, но может отравить все вокруг. Книга Джойса повлияла на наши представления о непристойности отчасти потому, что в ней рассмотрены неизменные свойства скверны, но также она позволила переосмыслить представление о непристойности – изменив наше понимание самих себя. Если верить «Улиссу», мы не чистые листы, замаранные тлетворным миром. Мы рождаемся в системе тысячелетних обычаев и сюжетов, и если осознать, что люди не так уж непорочны, непотребство покажется менее опасным. После «Улисса» вроде как снизилась способность книг оказывать на нас «вредоносное и тлетворное» влияние. Более того, книги сумели убедить нас в том, что наша непорочность и есть самый опасный вымысел.

Кардинальное сужение юридического смысла понятия «непристойность» – за счет расширения списка высказываний, находящихся под защитой Первой поправки, – не сводится только к свободе употреблять в печати неприличные слова. Оно подтверждает право всех слов возглашать истину. Решения по делам о непристойности подавались как обоснованные запреты на неподобающие высказывания, как суждения, не вызывающие ни малейших сомнений в своей правоте. Отказываясь цитировать «Улисса» в защиту своего индивидуального мнения, судья Ментон вовсе не пытался произвести громкое впечатление. Своим решением он избавил себя от необходимости произносить те вещи, которые и хотел запретить: замалчивание – это одновременно и способ осудить непристойность, и способ с нею бороться. А вот легализовать то, что очевидно является неприемлемым, – значит заместить замалчивание одновременно и спорами, и спорностью. Значит привнести глубинную – и даже системную – неоднозначность. Дело в том, что изменение нравственных стандартов всегда означает отказ от того, что мы раньше считали естественным (ничто так не дорого государственной системе, как уверенность в том, что ничто и никогда не изменится), а на свете не так уж много способов выражения более естественных – более инстинктивных и непреложных, менее обусловленных логикой или научностью, – чем то, что мы считаем непотребным и непристойным. Если непристойность изменчива, значит, изменчиво все. Явление «Улисса» показало, насколько произвольными могут быть даже на первый взгляд естественные категории. Эдит Уортон назвала книгу Джойса «раздутым бурдюком порнографии»[1951], хотя на деле действительно неприличной является лишь крошечная часть текста. Многие читатели считают беспрецедентную сложность персонажей Джойса основным достоинством книги, при этом Э. М. Форстер видел в «Улиссе» «упорное стремление вымазать всю вселенную грязью… упрощение человеческого характера в интересах ада»[1952].

Писатели помоложе, например Харт Крейн, сочли роман откровением. «Хочется крикнуть: "ЭВРИКА!" <…> Ну, правда, летопись эпохи»[1953]. Истины, которые раскрываются в романе, оказались настолько пронзительными, что Крейн опасался: «Рано или поздно какой-нибудь фанатик убьет Джойса за те великолепные вещи, которые он высказал в "Улиссе"»[1954]. Может, Джойс действительно писал, потворствуя аду, но он в любом случае проложил путь многим своим последователям в литературе. Например, без «Улисса» никогда не было бы «Лолиты» Набокова. «О да, – писал Набоков, – пусть люди обязательно сравнивают меня с Джойсом, но мой английский – лишь вялое перебрасывание мяча по сравнению с чемпионской игрой Джойса»[1955]. Генри Миллер – его «Тропик Рака» в 1960-е годы тоже оказался в эпицентре юридических баталий, положивших в США конец преследованиям за непристойность в литературе, – уподоблял концовку «Улисса» финалу Откровения Иоанна Богослова. «И ничего уже не будет проклятого, – писал Миллер. – Отныне ни греха, ни вины, ни страха, ни подавления, ни томления, ни боли разлук. Цель достигнута – человек возвращается в утробу»[1956].

Всего за несколько десятилетий «Улисс» превратился из парии в классику. Джойсоведение пережило взлет в 1960-е годы и с тех пор только прирастает. «Улиссу» полностью или частично посвящено около 300 книг и свыше 3000 статей, около 50 из этих книг написано за последние десять лет. Горы исследований, порой гениальных, порой сомнительных – в 1989 году два джойсоведа попытались реконструировать содержание записной книжки с набросками, которую никто так и не нашел[1957]. Даже буквальный смысл опубликованного текста подчас трактуется противоречиво. Бесконечные авторские правки, самобытность слога и издание 1922 года со шквалом опечаток – все это вызывает баталии между литературоведами (свирепые, как оно бывает лишь в кругах людей с научной степенью) относительно того, какое издание является дефинитивным. Склоки вокруг конкурирующих изданий выливаются в жаркие дебаты, касающиеся предлогов, переставленных букв и пропущенных ударений[1958]. В 1980-е годы споры переросли в обвинения в краже и незаконной публикации материалов, за этим последовали сомнения в квалификации и обвинения в нарушении издательских протоколов, кульминацией стали скандалы на конференциях и кампании по очернению. Random House и по сей день выпускает два конкурирующих издания «Улисса», чтобы выпутаться из этих научных склок. Многие джойсоведы считают, что никуда не годятся оба.

Но удивительным свойством романа Джойса остается то, что он выше всех этих скандалов и споров. Он представляет собой, как сказал Набоков, «божественное произведение искусства», которое «будет жить вечно вопреки академическим ничтожествам, стремящимся обратить