Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

лишний раз не рекламировать книгу»), но в таком деле без цитирования бы не обошлось. В предварительном меморандуме судьи пришли к единодушному мнению, что монолог Молли Блум является «эротическим». Лернед Хэнд даже заявил, что некоторые его части «способны вызвать сладострастные чувства» как у молодых людей, так и у нормальных взрослых[1939], – книга, похоже, не вписывалась даже в его собственное либеральное решение 1913 года. Судья Ментон решительно высказался против «Улисса». «Разве можно усомниться в том, что это непристойная книга, прочитав упомянутые страницы, которые слишком непотребны, чтобы добавлять их к этому документу в виде сноски?»[1940] – писал он. Ментон утверждал, что литература существует, чтобы «ободрять уставших, утешать опечаленных, воодушевлять павших духом, повышать интерес к миру и радость жизни». «Улисс» не преследует ни одной из благородных целей литературы. Шедевры, напомнил суду судья Ментон, не могут создаваться «людьми, у которых нет Учителя» (через несколько лет Ментона посадят за взятки).

Ментон высказывал сугубо личное мнение. Лернед и Огастес Хэнды объединили усилия, чтобы легализовать «Улисса» в США. Да, им не нравился стиль Вулси, но с сутью его высказываний они были согласны. «Я не могу утверждать, что в "Улиссе" представлено похабство ради похабства»[1941], – написал в предварительном меморандуме Огастес, и Лернед Хэнд с ним согласился, вот только чтобы прийти к этому мнению, им пришлось проигнорировать непристойные фрагменты текста. Лернед хотел положить конец процедуре рассмотрения отдельных отрывков. Он считал, что судьи должны исходить из соотношения между опасностью развращения читателей и свободой художественного высказывания, а это можно сделать, только рассмотрев весь текст в совокупности. Он был убежден, что Закон о непристойности должен строиться на «уместности» непотребства, а не на факте его наличия.

Суд второй инстанции признал части «Улисса» «грубыми, кощунственными и непристойными»[1942], но не только. «Эротические пассажи заглублены в текст настолько, что почти не оказывают никакого воздействия». Мнение Огастеса Хэнда, представленное суду, было, по сути, сдержанным повторением похвалы Вулси: Джойс «в своем роде великолепный мастер». Огастес Хэнд предрекал, что «"Улисс" не войдет в историю как значительный вклад в литературу», хотя и «станет своего рода классикой нашего времени». Роман Джойса был признан откровенным и мастеровитым. В нем показаны герои и героини, которые попеременно испытывают «озадаченность и тяжкие опасения, уныние и воодушевление, они то уродливы, то прекрасны, то неприятны, то нежны». Хэнды и Ментон сошлись в одном: читатель «Улисса» не испытывает душевного умиротворения, но перед ним проходит панорама человеческого «смятения, горя и деградации». Вот только если растление невинных умов под запретом, то горе и деградация – вещи совершенно законные.

В Лондоне генеральный прокурор (преемник сэра Арчибальда – Эдвард Аткинсон) прочитал решение суда второй инстанции и посвященную ему статью в New York Tribune. Его, по собственным словам, заинтересовали и аргументация, и «ее великолепная подача»[1943]. Мартин Конбой решил не подавать апелляцию в Верховный суд, после чего половина англоязычного мира наконец-то капитулировала. Вторая ничего не предпринимала до осени 1936 года – только тогда Скотленд-Ярд объявил министру внутренних дел, что некий джентльмен по имени Стивен Уинкворт получил от некоего лондонского книготорговца письмо, оповещавшее о предстоящем издании «Улисса» в Великобритании.

Уинкворт возмутился. Переправил рекламу комиссару лондонской полиции и теперь желал знать, «сможете ли вы доказать эффективность своего запрета». В печати стали появляться упоминания об этом издании, в таможню посыпались гневные письма. «Если я могу приобрести экземпляр этой книги в Лондоне, на каком основании мне заявляют, что она в этой стране запрещена? – вопрошал один из авторов. – Что-то здесь не так, вам не кажется?» Газетчики утверждали, что издатель, Джон Лейн, проконсультировался с министерством внутренних дел, вот только никаких официальных подтверждений этому не было. Новое издание стало неприятным сюрпризом, и замораживать ситуацию дальше власти уже не могли.

Заместитель министра внутренних дел Хендерсон посоветовался с прокурором Аткинсоном и попытался предсказать аргументацию защиты. Эпизод «Пенелопа» будет представлен как «Фрейд в романной форме», а дальше вслед за Моррисом Эрнстом они заявят, что правило Хиклина тут неприменимо, поскольку национальные читательские стандарты не должны диктоваться детьми[1944]. В пользу дорогого издания Джона Лейна наверняка будет высказано еще и то, что оно вряд ли попадет в руки читателям, которые легко поддаются тлетворному влиянию, и Хендерсон предупредил прокурора, что, «если это лимитированное издание выйдет беспрепятственно, за ним последует следующее, дешевле»[1945]. Власти должны либо смириться с широким распространением «Улисса», либо немедленно тащить издателя в суд.

Итак, 6 ноября 1936 года замминистра внутренних дел встретился с генпрокурором и генеральным атторнеем. Во время этого совещания генеральный атторней заявил, что правило Хиклина в данном случае действительно неприменимо. Непристойность нельзя рассматривать как стремление книги к развращению и растлению. Необходимо учитывать намерение автора и контекст – характер книги зависит от множества факторов. Принцип заключался в том, что никакого принципа не было. Поэтому чиновники решили «не предпринимать никаких дальнейших действий» в отношении «Улисса». Они также проинформировали таможню и почтовых служащих – чтобы те тоже ничего не предпринимали. Так закончилась пятнадцатилетняя битва между чиновниками и «Улиссом»: никто не роптал, все лишь пожимали плечами.

«Меня хоть кто-то понимает?» На этот вопрос, который Джеймс Джойс задал Норе Барнакл перед тем, как вместе с ней уехать из Ирландии, в старости оказалось отвечать сложнее. Осенним днем в 1930 году Джойс тихонько шел по Парижу, опираясь на своего помощника Поля Леона; на бульваре Распай какая-то девушка, набравшись храбрости, подошла к автору-ирландцу и поблагодарила его за его книги. Глаза у Джойса были в катастрофическом состоянии. На обоих вызрели катаракты. Хирург-швейцарец недавно проделал искусственное отверстие для попадания света в зрачок в его левом глазу, предстояли новые операции[1946]. Уже много месяцев Джойс толком не видел, что пишет[1947]. Он отвернулся от незнакомки и посмотрел в небо – свет солнца был едва различим, – потом на деревья на бульваре, на решетки вокруг стволов.

– Вы лучше восхищайтесь небом или вот этими бедолагами-деревьями, – посоветовал он[1948].

В ясности была своя красота.

Запоздалая победа «Улисса» поведала о нас больше, чем о самом Джойсе. Легализация романа стала поворотным моментом в истории культуры. Книга, которую еще несколько лет назад американское и британское правительства сжигали до последнего экземпляра, стала современной классикой, частью наследия западной цивилизации. Официальное одобрение «Улисса» как в форме решений высоких федеральных властей, так и за закрытыми дверями свидетельствовало о том, что культура 1910-х и 1920-х – культура экспериментов и радикализма, дадаизма и бунтарства, малотиражных журналов и контроля рождаемости – была не случайным отклонением. Она смогла пустить корни. Вернее, она показала, что укорененность – сама по себе вымысел.