Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

14 ноября немецкое Верховное командование согласилось начать переговоры о перемирии. Крыленко приказал прекратить огонь и «брататься фронтами», надеясь, что через контакт с русскими войсками немецкая армия заразится революцией. В тот же день Троцкий уведомил западные державы:

«Верховный главнокомандующий армий Республики, прапорщик Крыленко, предложил отсрочить начатие переговоров о перемирии на 5 дней до 18 ноября (1 декабря), дабы снова предложить союзным правительствам определить свое отношение к делу мирных переговоров... Мы, Совет народных комиссаров, обращаемся с этим вопросом к правительствам наших союзников... Мы спрашиваем их пред лицом их собственных народов, пред лицом всего мира: согласны ли они приступить вместе с нами 1 декабря к мирным переговорам? Мы... обращаемся к союзным народам, и прежде всего к их трудящимся массам, согласны ли они и дальше тянуть эту бойню без смысла и цели, слепо идя навстречу гибели всей европейской культуры... Ответ на эти вопросы должен быть дан сейчас же, и ответ не на словах, а на деле. Русская армия и русский народ не могут и не хотят дольше ждать... Если союзные народы не пришлют своих представителей, мы будем вести с немцами переговоры одни. Мы хотим всеобщего мира. Но если буржуазия союзных стран вынудит нас заключить сепаратный мир, ответственность падает целиком на нее... Солдаты, рабочие и крестьяне... Действуйте! Не теряйте ни одного часа! Долой зимнюю кампанию, долой войну!»273

В докладе Петроградскому Совету Троцкий прибавлял: «Мы... ни в коем случае не допустим извращения тех принципов всеобщего мира, которые были провозглашены русской революцией... Под влиянием низов германское и австрийское правительства уже согласились сесть на скамью подсудимых. Будьте уверены, товарищи, что прокурор в лице русской революционной делегации окажется на своем месте и в должное время произнесет свою громовую обвинительную речь по адресу дипломатии всех империалистов»274.

Таков был беспрецедентный стиль Троцкого, который он ввел в дипломатию. Даже будучи комиссаром иностранных дел, он оставался главным пропагандистом революции. Он делал ставку на возможный или фактический антагонизм между властью и народом и обращался к первой, чтобы его услышал второй. Но поскольку он не отказывался от попыток достичь взаимопонимания с существующими правительствами, то сочетал свои революционные призывы с чрезвычайно гибкой и тонкой дипломатической игрой. Непримиримый, язвительный и воинственный, когда сталкивался с враждебностью, он отвечал на любой жест примирения с тактом и вежливостью. Когда генерал Джадсон, глава американской военной миссии, нарушив бойкот союзников, нанес ему визит и выразил надежду, что союзные державы больше не будут угрожать Советам, Троцкий ответил, что не хочет ссориться из-за прошлых обид, что доволен заявлением генерала, и повторил, что будет вести мирные переговоры открыто и публично, дабы союзники могли внимательно наблюдать за ними и позднее присоединиться, если пожелают. Но когда генерал Ниссель, глава французской военной миссии, привыкший свысока разговаривать с русскими министрами и генералами в их роскошных кабинетах — Франция была главным кредитором и политическим вдохновителем России, — появился в «мансарде нищего художника» в Смольном, уверенный, что здесь он может позволить себе еще большее высокомерие, Троцкий довольно бесцеремонно выпроводил его вон. Он приказал французскому посольству закрыть свое пресс-бюро, публиковавшее оскорбительные для советского правительства бюллетени. Когда французский посол Нуланс явился в Смольный улаживать конфликт, Троцкий был весь любезность и услужливость. Что касается британцев, то первым делом он потребовал немедленного освобождения Чичерина, бывшего корреспондента «Нашего слова», и других русских революционеров, арестованных в Великобритании за антивоенную пропаганду. Британцы не выпустили Чичерина из заключения, и Троцкий уведомил их, что, пока его требование не будет удовлетворено, ни один британский подданный не получит разрешения выехать из России275. С твердостью и достоинством, пожалуй, невиданными у прежних русских правителей, Троцкий настаивал на равенстве России с другими державами и отвечал оскорблениями на оскорбления, хотя даже оскорбления у него принимали форму продуманных и убедительных доводов.

19 ноября состоялось заседание мирных делегаций, и немцы сразу же предложили заключить предварительное перемирие на месяц. Советская делегация отказалась и вместо этого попросила продлить прекращение огня на неделю, чтобы дать другим западным державам время обдумать ситуацию. Троцкий снова обратился к союзным посольствам, и снова его встретили ледяным молчанием. Однако он велел советским переговорщикам не подписывать перемирия, пока центральные державы не обязуются не переводить войска с русского фронта на западные и — довольно необычное условие — пока они не разрешат Советам проводить революционную агитацию среди немецких и австрийских войск. Немецкий генерал Гофман, командующий русским фронтом, отверг оба требования. На миг показалось, что переговоры сорваны и Россия возвращается в войну. Снова представ перед слушателями в цирке «Модерн», Троцкий заявил, что Советы продолжат требовать перемирия на всех фронтах. «Если нам придется заключать перемирие одним, то мы заявим Германии, что недопустима переброска войск с русского фронта на другие, ибо мы предлагаем честное перемирие, и за счет его не должны быть раздавлены Англия и Франция... если после этих открытых, прямых и честных заявлений кайзер откажется заключить мир... народы увидят, у кого правда... Мы будем чувствовать себя не побежденными, а победителями. Ибо кроме военных, есть и другие победы... Франция и Англия должны будут пойти на переговоры о заключении мира, а если не пойдут, то их народы, оповещенные о ходе переговоров, погонят их туда палкой»276.

В тот же день, 3 декабря, он доложил Всероссийскому съезду крестьянских Советов: «Был еще один пункт, вызвавший серьезный конфликт, — это условие непереброски войск на Западный фронт. Генерал Гофман заявил, что это условие неприемлемо. Вопрос мира в тот момент стоял на острие ножа. И ночью мы заявили нашим делегатам: не идите на уступки. О, я никогда не забуду этой ночи! Германия пошла на уступки. Она согласилась не перебрасывать войск, кроме тех, которые уже находятся в пути... При штабах немецкой армии мы имеем своих представителей, которые будут контролировать выполнение условий договора». Показав карту передвижений немецких войск за два предреволюционных месяца, он продолжал: «При правительстве Керенского, затягивавшего войну, германский штаб имел возможность бросить войска с нашего фронта на итальянский и французский. Сейчас, благодаря нам, союзники находятся в более благоприятном положении»277. Немецкое командование, несомненно, считало это условие притворством и не собиралось его выполнять, но события показали, что слова Троцкого не были пустым бахвальством278.

До сих пор оставались открытыми все важные вопросы, вытекающие из перемирия. Большевики и левые эсеры приняли решение в пользу сепаратных мирных переговоров, но не сепаратного мира. И даже те, кто, подобно